33 часть
Шум. Вечный, жизнерадостный, оглушительный шум. Вот что теперь наполняло наш дом от рассвета до заката. Через год после Оливии родилась Алиса. Ещё через два — близнецы, Майя и Марк.
Егор наконец-то, как он сам сказал, «остановил свой зачаточный завод». У нас было четверо. Три принцессы и один маленький рыцарь, который уже в два года пытался защищать сестёр от воображаемых драконов.
Обычное утро. Шесть утра. Первой, как всегда, просыпалась Оливия, уже самостоятельная пятилетняя «взрослая» девочка. Она будила Алису, та с плачем бежала к нам в кровать. Через пять минут к хору присоединялись Майя и Марк, требующие завтрак и мультики.
И вот в эпицентре этого хаоса стоял он. Егор. С невозмутимым видом, с ребёнком на одной руке и бутылочкой в другой.
— Спокойствие, господа, — провозглашал он своим низким, командным голосом, который почему-то действовал на всех. — Очередь на обнимашки! Оливия, ты первая, ты самая старшая. Алиса, держи папу за мизинец, пока он кормит Марка. Майя, принеси, пожалуйста, папе кофе, а то он падает.
И они слушались. Потому что его внимание было тем волшебным ресурсом, который он умудрялся делить на всех поровну. За завтраком он мог одновременно решать математическую задачку с Оливией, вытирать йогурт с физиономии Алисы, ловить ложку, летящую от Марка, и напевать песенку для капризничающей Майи.
— Пап, а почему трава зелёная? — спрашивала Оливия.
— Папа, смотри, я принцесса! — кричала Алиса, натянув на голову дуршлаг.
— Па-па-па-па-па! — стучал кулачком по столу Марк.
— Папа, на! — Майя сувала ему в руку полуразобранную машинку брата.
И он отвечал всем. Серьёзно объяснял про хлорофилл, восхищался короной-дуршлагом, подхватывал ритм Марка, чинил машинку. И всё это — за десять минут до того, как ему нужно было уезжать на студию.
Я до сих пор не понимала, откуда у него столько сил. Он записывал треки, которые всё ещё били рекорды, вел дела, а вечером, возвращаясь, полностью погружался в наш водоворот: проверял уроки, купал малышей, читал сказку на ночь всем четверым, укладывая их спать по очереди. И потом, когда в доме наконец воцарялась редкая тишина, он находил силы обнять меня и спросить: «Как ты, солнышко?».
— Я не понимаю, — говорила я ему однажды, уставшая после дня с детьми. — Как ты всё успеваешь? У тебя же должны кончаться батарейки.
Он засмеялся, обнимая меня за плечи и глядя на дверь детской, откуда доносилось мирное посапывание четырёх пар лёгких.
— Какие батарейки? — удивлённо ответил он. — Я же заряжаюсь. От их смеха. От твоего спокойного взгляда, когда всё под контролем. От этого... гула жизни. Это же не трата сил. Это и есть моя сила.
И он был прав. Этот бесконечный, счастливый хаос был его топливом. Нашим общим топливом. Мы больше не были просто парой. Мы были целой маленькой армией. С командиром, который никогда не сдавался, и счастьем, которое умножалось с каждым новым смехом в коридоре.
Он подошёл к кроваткам, поправил одеяло Алисе, поцеловал в лоб спящего Марка, перевернул на бочок Майю и поймал на руки Оливию, которая встала попить воды.
— Всё в порядке, командир? — прошептал он ей.
— Всё, пап, — кивнула она, обвивая его шею ручками.
Он вернулся ко мне, и мы стояли обнявшись на пороге, глядя на наше спящее царство. Четверо. Наше самое большое, шумное и абсолютно безумное творение. И человек, который был сердцем этого всего. Не мужчина — целая вселенная. И моя, навсегда.