18 часть
Прошло несколько месяцев. Мы сидели с Егором на диване, он листал видео, пытаясь меня рассмешить. И вдруг внутри всё перевернулось — тихий щелчок, а потом тепло, которое никак не остановить. Я замерла, схватив его за руку.
— Егор… — голос сорвался в шёпот. — Воды… всё началось.
Он выронил телефон. Секунда тишины — и потом его лицо стало другим. Твёрдым, сосредоточенным, но в глазах промелькнула настоящая паника. Он не сказал ни слова, просто резко поднялся, схватил нашу сумку, и его рука так крепко сжала мою, что даже немного заболело.
— Держись, — только и сказал он хрипло. — Всё будет. Я с тобой.
В роддоме время смешалось в одну сплошную боль. Схватки выламывали спину, и я уже не могла сдерживать слёзы. Егор не отходил ни на шаг. Он стоял на коленях рядом с кушеткой, тер мне поясницу кулаком, гладил волосы и всё время говорил. Говорил сквозь собственное прерывистое дыхание, будто ему тоже было больно.
— Прости, прости, что так тяжело… — бормотал он, прижимаясь лбом к моей руке. — Ты самая сильная, я знаю. Я здесь, я никуда.
Когда пришло время тужиться, он надел халат и встал у изголовья. Я видела, как он весь напрягся, будто это ему приходилось выталкивать нашу малышку на свет. Лицо было белое, как стена, а губы дрожали. В самый последний момент, когда темнело в глазах, я услышала его сдавленный голос прямо над ухом:
— Давай же, любимая… Давай, я жду её… Я жду вас обеих…
И вдруг — крик. Не просто крик, а целая симфтория жизни, громкая, требовательная. Я упала на подушку, и мир на секунду замер.
Потом тихий звук рядом. Я повернула голову. Егор стоял, прижав кулаки к глазам, а плечи его тряслись. Он плакал, совсем как ребёнок — беззвучно, но всем телом. Слёзы текли между его пальцев и капали на пол.
— Девочка, — прошептал кто-то из медсестёр.
Тогда он отнял руки от лица. Оно было мокрым, красным, совсем некрасивым. Он посмотрел на меня, и вдруг его губы растянулись в такой улыбке, какой я никогда раньше не видела — кривой, счастливой, ослепительной.
Он рухнул рядом, обхватил моё лицо мокрыми руками и стал целовать — в лоб, в глаза, в губы, бормоча сквозь рыдания:
— Родная… Солнышко моё… Я тебя… Я тебя так люблю… Спасибо, спасибо…
Потом медсестра осторожно протянула ему свёрток. Он замер, вытер ладони об халат и потянулся дрожащими руками. Когда он взял её, его огромные ладони совсем закрыли крошечное тельце. Он прижал её к груди так бережно, будто она была из стекла, и замер, боясь дышать. Просто смотрел и смотрел, а новые слёзы текли прямо на пелёнку.
— Оливия, — выдавила я, еле шевеля губами.
Он поднял на меня глаза, кивнул, не в силах говорить. Потом наклонился к малышке, коснулся губами её сморщенного лобика и прошептал так тихо, что только я могла расслышать:
— Привет, доченька… Это папа. Мы с мамой тебя так ждали.
Потом он осторожно-осторожно опустил её мне на грудь, а сам прилёг рядом, обнял нас обеих и просто спрятал лицо у меня в шее. Его плечи ещё долго вздрагивали. Мы лежали втроём, а он всё шептал, целуя меня в волосы:
— Спасибо… Спасибо за неё…