Нерушимая нить наших душ

Два года назад

Скарамучча сделал уверенный шаг в Ирминсуль с искренним желанием начисто стереть себя из этого мира, вернуть всех, кто пострадал по его вине. Исправить ошибки. А самой главной, тотальной ошибкой, по его мнению, был он сам. Само его существование.

Сначала он не увидел ничего, кроме абсолютно белого бесконечного пространства, где не было ни звука, ни запаха, ни дуновения ветерка. Само это место ощущалось как нечто бесконечное и пугающе тихое.

Был только всеобъемлющий ярко-белый свет до боли слепящий глаза, и Скарамучча понимал, что он стоит на идеально ровной поверхности, но он не видел ее конца и края. Теней не было тоже.

Внезапно перед ним проносится яркая бирюзовая вспышка, сопровождаемая откуда-то взявшимся тиканьем часов, эта вспышка света ярчайшим пятном ослепляет его и переносит в тот самый злополучный миг первого перелома его жизни.

Это поражало воображение, но Скарамучча увидел себя, когда у него ещё даже не было имени. Он был безымянной куклой, оставленной своей Создательницей.

— Прости, я… Я не могу тебя уничтожить, — запинаясь произнесла Эи, убирая уже занесенное копье в десятке сантиметров от его головы.

Лезвие страшно блестело под тусклым светом Павильона Сяккэи, что проходил рассеянными лучами сквозь стальные решетки, расположенные на крыше, увешанные тяжёлыми цепями.

Кукла покорно сидел на коленях перед своей Создательницей, держа в ладонях золотое перо, на которое капали его соленые слезы. Он смиренно опустил голову, ведь ему нельзя было ни сопротивляться, ни защищать свою жизнь, потому что он всего лишь кукла, а она Архонт.

Он даже не смел смотреть ей в глаза. Не потому что она так сказала, нет, потому что он решил, что у него нет на это права. Кукла не настоящий человек, а безымянная марионетка, следовательно, можно просто его уничтожить, не жалея. Он ошибка, так она сказала.

Но внезапно кукла услышал то, от чего его отсутствующее сердце забилось бы чаще, но эти слова подарили ему не только надежду, что он ещё увидит белый свет, но и море боли.

— Живи. Я не буду вмешиваться, — коротко бросила Эи, отзывая копье изящным взмахом руки, и больше не посмотрев в его сторону бесшумно ушла из Павильона Сяккэи.

Именно здесь она изначально хотела его уничтожить и оставить разбитые вдребезги останки его кукольного тела пылиться среди клиновых листьев. Но посмотрев в его живые очи цвета Инадзумского шторма, на его мокрые дрожащие от страха ресницы, так до боли напоминающие глаза ее сестры Макото, она не стала этого делать, она не смогла уничтожить свое собственное создание.

Скарамучча сделал тихий шаг в сторону самого себя всё ещё как в трансе сидящего покорно на коленях, и протянул руку к прозрачной невесомой вуали куклы, накинутой на его поникшую голову.

Сказитель коснулся лёгкой ткани, желая снять вуаль с его головы, но рука прошла сквозь, будто бы это был призрак. Никакой реакции не последовало, кукла его не видел и смотря пустым взглядом сквозь свои же ладони всё ещё держащие золотое перо, тихонечко плакал.

Вновь яркая вспышка света, сменяемая хаотичным танцем бирюзовых и голубых бликов, Скарамучча прикрывает веки тыльной стороной ладони, нахмуривая брови и когда свет перестает слепить его, вновь открывает.

Сказитель не знал, сколько прошло времени, ведь кукла не ведал этого тоже. Быть может, год или два.

Марионетка с потерянными глазами призрачной фигурой бесцельно ходил, устало опустив плечи по Павильону Сяккэи. В его длинных волосах, покрытых вуалью запутались красные кленовые листья, а на ногах, покрытых пылью и грязью даже не было обуви.

Скарамучча хорошо помнит это чувство. Этот момент навсегда отпечатался в его памяти, как тогда его наивная незапятнанная ничем душа непоколебимо верила в то, что за ним обязательно вернутся. Эи вернётся. Ведь она его создала, она не могла просто так его выбросить, как какую-то ненужную вещь.

Он верил в это ещё несколько лет, бесцельно бродя по Павильону, словно призрак. Потерянная заблудшая душа в лабиринте своей собственной жизни, с которой он не знал, что ему делать. Ведь ему не объяснили, даже не одарив первым даром жизни, именем.

В конце концов, спустя несколько лет, никто так за ним так и не вернулся, разжигая искорки боли в его несуществующем сердце.

Снова перед Скарамуччей проносится яркая вспышка света, сопровождаемая тиканьем часов. Он закрывает сгибом локтя глаза, боясь, что ослепнет, а когда открывает, то всё ещё находится в Павильоне Сяккэи и видит следующую картину.

Кукла смотрел на отражение непоколебимо спокойной глади воды маленького заброшенного прудика в саду камней, все того же Павильона.

На него из отражения в ответ глядел юноша с безупречной кожей цвета дорогого фарфора с длинными сине-фиолетовыми волосами, красиво ниспадающими до спины белоснежного кимоно. В прядях его волос запутались алые кленовые листья. На шее на красно-черной нити висело украшение в виде золотого пера Сёгуна. Его голову покрывала прозрачная вуаль. Он смотрел на него очами цвета самых прекрасных глициний, полными боли и отчаяния.

— Я больше не могу это видеть! — закричал кукла, топнув ногой по глади воды, отражение разбежалось мелкой рябью, силуэт исчез.

Кукла посмотрел в дальний угол комнаты, где все это время покоилась в пыли под кленовыми листьями чья-то неизвестно сколько лет назад оставленная, проржавевшая катана. Он резко схватил ее и трясущимися неуверенными руками поднес к своим волосам сзади, рубанув по ним.

Его густые сине-фиолетовые волосы, водопадом рухнули вниз на деревянный пол павильона.

— Я не ты! — выкрикнул он, смотря на упавшие на пол длинные волосы. — За что ты так со мной? Лучше бы ты меня уничтожила, чем оставила здесь одного, — он кричал надрывающимся голосом в пустоту павильона, давясь слезами.

В Павильоне Сяккэи не было никого, кроме него, гробовой тишины, завывания ветра средь пустых коридоров и тотального одиночества, что стало его единственным спутником на все эти долгие годы, проведенные здесь.

Кукла сжал кулаки и побежал по павильону Сяккэи, захлебываясь слезами, куда глаза глядят. Он совсем не представлял, куда несется, но знал от чего, он бежал от боли, от предательства. От щемящей сердце боли, которого у него не было. Боли, причиненной ею, его Создательницей.

Пока он бежал по павильону, на пути попадались перевёрнутые коробки, разбросанные доски, корни деревьев, об один из которых он и споткнулся, куборем полетев куда-то в стену, ударившись плечом.

Было больно, чертовски больно. Не только от падения, но и от осознания того, что его всё-таки выбросили как ненужную вещь.

Он никому не нужен. Совсем никому. Даже ветру, гуляющему по коридорам павильона Сяккэи, стало с ним скучно, и тот отвернулся от него, оставляя лишь тотальную тишину и одиночество.

Кукла облокотился спиной о стену и уставился пустым взглядом прямо перед собой. Он смотрел прямо сквозь Скарамуччу, все это время, наблюдающиму эту картину, сжимая кулаки от тяжести этих воспоминаний. Кукла просто не понимал, кто он, почему с ним так поступила его Создательница, что он сделал не так?

Ведь он просто старался быть собой, быть человеком, таким она сама его создала. Разве он виноват в этом? Но Эи решила, что тот слишком эмоциональный, мягкий и хрупкий, чтобы править целой страной. Ей не нужна настолько живая марионетка, ей нужен просто сосуд, четко выполняющий ее приказы и покорно держащий Инадзуму в узде, а он чувствовал себя настоящим и оказался слишком мягкотелым для выполнения такой сложной задачи. Он бы не справился.

Кукла не понимал, как он мог чувствовать себя настоящим, если ему даже сердце не было положено. Но от чего же в груди тогда было настолько нестерпимо больно? Как ненужная бесполезная вещь может вообще чувствовать?

Он попытался встать, сбежать от этих мыслей, причиняющих ему ужаснейшую боль, но упал на колени, опершись ладонями о пыльный, усыпанный кленовыми листьями деревянный пол павильона. На его руки начали капать крупные капли соленых слез.

Он просто не мог этого выдерживать, этой душевной раны, раздирающей его искалеченную душу в клочья. Кукла обессиленно упал на бок, прямо на мягкие красные кленовые листья и медленно сомкнул веки. Он покорно, смирившись со своей судьбой уснул, больше никогда не собираясь открывать глаза.

Этот мягкий ковер из алых листьев прослужил ему постелью практически целый век. Клен под которым он уснул, продолжал расти, оберегая его. Листья осыпались на него, с каждым годом укрывая его все более толстым слоем, создавая некое подобие одеяла, не смея тревожить его сон.

Если даже кто-то и заходил в павильон, ему никогда бы не пришло в голову, что за этой горой красных листьев, спит безымянная никому не нужная кукла, которая больше всего на свете мечтала о том, чтобы стать нужной кому-нибудь, хоть кому-то.

Спустя практически сотню лет, когда кукла наконец, очнулся ото сна, он ощутил необъятное тепло каждой клеточкой своего искусственного тела и вдохнул приятный запах сухих кленовых листьев полной грудью, пробудивший его.

Прекрасный красный клён, на тот момент, ставший ему единственным другом, пробудил его из столетнего сна.

Кукла вынырнул из шуршащего алого холмика, раскидывая листочки в разные стороны и осмотрелся. Глаза цвета фиолетового бархата не сразу привыкли к рассеянному, но такому приятному тёплому свету лучей солнца, что проникали сквозь решетку в крыше. Его очи не видели свет так долго. Вокруг все тот же Павильон, ещё больше заросший паутиной и тронутый временем.

Кукла помотрел на свои руки, он увидел на них вековой слой пыли и запутавшиеся в коротких волосах красные листья.

В глубине его доброй незапятнанной души, все равно, даже спустя сотню лет, ещё теплился крохотный, всё ещё неугасающий лучик надежды. Ему до сих пор хотелось верить, что за ним вернутся. Но она не пришла. И через несколько месяцев не пришла тоже. В какой-то момент, он перестал ждать.

Кукла бесцельно ходил по Павильону Сяккэи, от обессиленья волоча ноги по деревянному полу и пустыми глазами смотрел на одни и те же уже знатно тронутые временем стены, которые как казалось, уже начинали сжиматься вокруг него.

— Зачем ты мне все это показываешь? — спросил Скарамучча, обращаясь к Ирминсулю, поднимая взгляд куда-то вверх Павильона Сяккэи, откуда исходил тусклый рассеянный свет. — Я это уже все видел, проходил через все это. И мое решение будет неизмененно, — он сделал паузу. — Я не хочу рождаться. Пусть меня не будет, и всех бед, что я натворил, — он прикрыл веки, опустив длинные ресницы. — Я хочу, чтоб Нива был жив. Хочу, чтоб все, кто пострадал от моей руки или нашел смерть по моей вине, прожили свои жизни.

Внезапная вспышка света и нарастающее тиканье часов, больше напоминающее биение чьего-то сердца.

Скарамучча видит того, при виде которого отсутствующее сердце от боли сжимается, будто его вмиг прямо в грудь протыкают мечом. Хочется закрыть глаза, лишь бы не видеть эти картины. Слишком больно. Его губы затряслись, с трудом сдерживая порыв крика боли, рвущийся наружу из груди. Но он молчал, не смея произносить ни слова.

Нива — его семья. Нива, такие большие добрые, полные теплоты глаза. Какой же он хороший. И он правда, любил его, как родного старшего брата.

— Кабу, что бы не случилось, — с теплотой в голосе произнес Нива, крепко обняв Кабукимоно. — Я никогда тебя не брошу, ведь мы семья. Я обещаю. Всегда буду рядом. Помни, ты человек, намного больший, чем некоторые люди. Пусть у тебя и нету сердца.

Скарамучча протянул руку к плечу Нивы, но его пальцы прошли сквозь него, будто это был мираж. Смотреть было невыносимо больно, а бездействовать — ещё больнее, от того слезы наворачивались, от осознания какой никакой, но причастности к смерти Нивы.

Скарамучча был совершенно уверен в том, что если бы его не было в Татарасуне, останься он спать в Павильоне Сяккэи вечным сном, не последовав за Кацураги, Дотторе не убил бы Ниву, он остался бы жив. Весь этот ужасающий хладнокровный спектакль с сердцем, бездушно вырезанным из груди Нивы был сделан лишь ради Кабукимоно. Ведь уже тогда Дотторе в перспективе строил на него свои хладнокровные планы. Не будь куклы там — не было бы и всех этих смертей.

— Просто верни его к жизни! — закричал Скарамучча в пустоту. — Я не хочу этого видеть снова! Просто пусть он проживет эту жизнь! Лучше пусть меня не будет!

Вновь ярчайшая вспышка света до боли слепящая глаза и все нарастающее тиканье стрелок невидимых часов.

Он вновь видит Ниву и Кабукимоно.

— Как называется эта птица? — спросил юноша, держа крохотную птичку на своем указательном пальце, он любовался ею, своими очами цвета пурпурной плюмерии, полными доброты и света.

— Это алый зяблик, — ответил Нива, широко улыбнувшись.

— Он так похож на тебя, — произнес Кабукимоно, смеясь, переводя взор с птички и обратно на своего друга, чуть нахмуривая брови.

— Чем же? — рассмеялся Нива, его взгляд был наполнен добрым светом и теплом, он задорно улыбался, сложив руки на груди, оперевшись спиной о косяк входной двери дома, в котором они вместе жили.

— У него такого же цвета хохолок на голове, что и твои волосы, — констатировал Кабукимоно, смотря на красную прядь волос в причёске друга.

— И правда, — улыбнулся Нива, с заботой во взгляде, смотря на юношу, что стал ему братом.

— А кого тебе напоминаю я? — улыбнувшись, спросил Кабукимоно, легонько отпуская алого зяблика на волю в небеса, окрасившиеся оттенками золотого заката.

— Дай-ка подумать, — Нива чуть наклонил голову вбок, в задумчивости сощурившись. — Кристальную бабочку, — ответил он.

Нива наблюдал за тем, как изящное светящееся создание с красивыми фиолетовыми крылышками, пролетает за спиной Кабукимоно. Бабочка свободными взмахами тонких крыльев, безмятежно устремлялась ввысь в пурпурные облака, радуясь своей свободе.

— Останови это, я не хочу всего этого видеть! — кричал Скарамучча, держась за голову, она уже начинала раскалываться от боли нахлынувших воспоминаний.

Следом много-много вспышек света, в которых он видел себя во многие моменты его жизни, громкое тиканье часов, будто приближающееся все ближе. Картинка вновь меняется, и Скарамучча не понимает, получилось ли у него, услышал ли Ирминсуль его желание или все пропало.

Он вновь видит Кабукимоно.

Тот, что есть сил жмурился, ведь его не щадя ослеплял ярчайший свет выходящего из строя горна Микагэ.

Юноша тянул к пульсирующему горну пальцы, что уже был готов взорваться, с неистовой силой испуская черные сгустки мглы, молний и искр из себя. Пальцы Кабукимоно обгорали с каждой секундой все больше и больше. Но устройство в его груди, которое ему дал механик из Фонтейна, Эшер, помогало ему претерпеть всю эту неистовую боль, не теряя сознание. Устройство должно было помочь Кабукимоно отключить горн.

Кожа плавилась, местами огаляя стальные кости и шарниры, но он не думал о застилающей глаза боли, он хотел спасти жителей уже успевшей стать ему родной деревни, Татарасуны. Он просто хотел спасти всех этих людей, будь даже ценой своей собственной жизни.

Наконец, будучи ужасно изнеможденным и израненным, Кабукимоно смог отключить горн.

Громовые раскаты, сменила абсолютная тишина, нарушаемая лишь тяжёлым осипшим дыханием. Он хрипел, вдыхая всё ещё ядовитые черные пары, от боли держался пальцами за грудь своей прожженной пламенем одежды.

Каждая клеточка неистово болела, пальцы горели, от пальцев его рук остались практически одни лишь кости, но он остался жив, вопреки всему.

С каждой минутой боль постепенно ослабевала. Раны начали медленно исцеляться прямо на его глазах. Что? Почему? Что его спасло? Каким-то неведомым чудом, он вновь мог пошевелить своими всё ещё трясущимися, но начинающими залечивать ужаснейшие ожоги пальцами.

В следующее мгновение, Скарамучча видит один из самых переломных моментов своей жизни, ту отправную точку, когда все в его линии жизни свернуло не туда.

— Господин Эшер, что же спасло меня? — кашляя спросил Кабукимоно, держась уставшими пальцами за раненое плечо, всё ещё жадно хватая ртом соленый морской воздух, приводящий его в чувство.

Механик из Фонтейна в красной рубашке и черном жилете с белой бабочкой на шее, сложив руки на груди, ответил холодным как сталь голосом, без тени сомнения и эмоции на его лице:

— Господин Нива бежал из Татарасуны, страшась должностного наказания, но оставил тебе подарок. Внутри устройства, что тебя спасло — сердце одного из его подчинённых, что он без капли сожаления вырезал из груди бедного человека. Это ли не то, что ты так давно мечтал получить?

— Нет, это не правда, Дотторе! Ты лжец! — кричал Сказитель, а слезы все лились по его щекам. — Не слушай его!

Следом снова яркая вспышка света и уже явный стук сердца, совсем не похожий на тиканье часов.

Охваченный пламенем, разрушенный практически до основания ветхий деревянный дом. Тело мальчика, сердце которого перестало биться от болезни, о которой тогда Кабукимоно не догадывался. Мальчик, имя которого он даже не знал, лежал в окружении алой крови, подобно россыпи кленовых листьев. В ладошке ребенка — тряпичная куколка со слезинкой под глазом бусинкой.

Кабукимоно сидел на тлеющем, утопающем в золе полу и совершенно пустым, как у настоящей куклы взглядом, смотрел куда-то сквозь горящую алым пламенем стену, совершенно не моргая. По его щекам текли горькие слезы. Его грудь тихонечко подрагивала, пропуская удары его несуществующего сердца. Он снова остался один.

Скарамучча встал рядом с самим собой, сидящем на полу, будто бы смирившемся со своей участью, и поднеся кончики пальцев прямо к пламени, не ощущая никакого тепла, произнес:

— Вот значит, что ты хочешь: никогда не рождаться.

Сказитель снял на мгновение свою большую красную шляпу в знак извинений перед миром за все свои грехи и надел ее обратно, обернувшись через плечо, обращаясь вновь к Ирминсулю, он произнес:

— Я не изменю свою просьбу к Тебе. Это мой единственный шанс все исправить.

Глаза ослепили частые вспышки света, среди которых он видел бесчисленное множество моментов из своей жизни и сотни, сотни, сотни смертей по его вине. Скарамучча прикрыл глаза сгибом руки. Ушей коснулся нарастающий приближающийся стук чьего-то сердцебиения.

Это биение его несуществующего сердца?

Уши заложило, хотелось закрыть их руками, но он только лишь успел крепче зажмуриться, как снова ярчайшая вспышка света, абсолютная тишина и все закончилось.

Он стоит на мокрой дороге с охватывающим все его существо невероятно сильным ощущением дежавю.

Первое, что он уловил был свежий запах дождя, мокрой листвы и земли. Сначала ему показалось, что капли, будто бы замерли в воздухе, словно кто-то остановил время на короткое мгновение. А потом, как по щелчку пальцев, градом устремились вниз, заливаясь ему за шиворот. Он машинально ухватился двумя пальцами за края своей любимой синей шляпы и огляделся.

Юноша забыл куда шел. Он нахмурил брови, пытаясь вспомнить. Наверное, вперёд. Да, точно, он слышал, что эта дорога должна привести его в Сумеру, красивый город Архонта Мудрости, расположенный вокруг исполинских размеров Священного Дерева, прямиком до самой его вершины.

Внезапно, его кто-то окликнул, голос немного потерялся в шуме все набирающего темп тропического ливня. Темное хмурое небо озарила яркая вспышка фиолетовой молнии, раздались раскаты грома, сотрясшие воздух.

— Эй, парень, так и будешь стоять? Или тебя подвезти? — произнес мужчина, проезжающий на вьючном яке, тянувшем повозку мимо него. — Тебе ж дождь льется за шиворот, заболеешь ведь.

Странник нахмурил брови, ведь дождь не особо его заботил. И пусть, его одежда промокла до нитки, он не заболеет, он же кукла. Но от помощи решил не отказываться, так хотя бы быстрее попадет в город.

— Благодарю вас, — произнес юноша, положив руку на сердце и забрался в повозку с кучей коробок, полных промокших фруктов, которую тянул як. — Я обязательно отплачу вам за помощь.

— Да брось ты, парень, — усмехнулся мужчина, махнув большой рукой. — Мне все равно, по пути.

— Я должен вас отблагодарить, разрешите мне помочь, — настаивал Странник, держась пальцами за поля большой синей шляпы, ветер дул сильный, не хотелось, чтобы та слетела с его головы.

— Ладно, как хочешь, — кивнул незнакомец, пожав крупными плечами, отправляя вьючного яка продолжать путь.

Тот двинулся с места, медленно шлепая мохнатыми тяжёлыми ногами по мокрой дороге.

Ливень усиливался непроглядной стеной, пряча от взора где-то вдали теряющиеся сквозь пелену тумана, стены города Архонта Мудрости.