Часть 1. Ота
Оливия бережно коснулась руки Айзека замерзшими пальцами. Палату наполнял размеренный писк приборов, поддерживающих в юноше жизнь. Девушка невольно дышала в такт сердечному ритму, что отображался на экране рядом с кроватью. Белоснежные простыни казались до безумия неуместными, глупыми и фальшивыми. Оливии так и хотелось сорвать их, выбросить прочь, заменив теплым шерстяным пледом цвета солнечных лучей. Стерильная чистота тошнотой подступала к горлу. Айзек заслуживал лучшего. Быть может, именно поэтому он так и не хотел просыпаться.
Врачи в недоумении разводили руками, говоря, что физически тело парня было совершенно здоровым. Только вот впалые щеки и острые скулы говорили совершенно об обратном. С ним что-то было не так. Где-то под кожей, под сплетением мышц и нервов, под паутинками вен и всей костной структурой прочно засело нечто, точащее юношу изнутри, убивая день за днем. И некому было добраться до источника, рушащего всю его жизнь.
Оливия чувствовала, как секунда за секундой утекало сквозь пальцы время, осыпалось песчинками на ее промерзлую душу. Она умирала вместе с Айзеком, глядя на его закрытые, изредка дрожащие веки, на бледные губы. И лишь размеренный писк изо дня в день не давал ей сойти с ума. Девушка призраком появлялась на пороге палаты с рассветом и говорила без конца с немыми стенами, борясь с осознанием того, что, быть может, Айзек никогда не очнется.
Ноябрьское солнце спряталось за плотным кольцом ртутных туч, и дождевые капли отбивали осенний реквием, разбиваясь о карниз. Девушка тяжело выдохнула и отпустила руку юноши, переводя взгляд за окно. Колумбия все еще была для нее слишком чужой и неприветливой. Люди казались угрюмыми, вечно чем-то недовольными. Оливия так и не смогла подружиться с соседкой по комнате. Рита снисходительно улыбалась каждый раз, когда Лив находила очередное оправдание, чтобы улизнуть в больницу, и от этого больно щемило в груди. Казалось, все вокруг замечали изменения в девушке, и лишь она сама никак не хотела признавать, что постепенно увядала, гасла, словно давно мертвая звезда, чей свет еще едва ли достигал Земли бликами на ночном небосводе.
— Знаешь, — голос дрогнул, и девушка прокашлялась, — на прошлой неделе я виделась с Лидией. Мы живем в одном городе, но будто находимся в совершенно разных вселенных. Она улыбается. А я все никак не могу заставить губы хотя бы дрогнуть в попытке.
Оливия умолкла, вглядываясь в лицо юноши. Память услужливо подбросила яркие картинки из прошлого, и слезы защипали глаза. Тогда она, словно запуганный до смерти зверь, бежала прочь, закрывалась на сто тысяч замков и мечтала, чтобы ее крошечный мирок никто не тревожил. Глупая, израненная жизнью девочка. Кто бы подсказал ей, что пора остановиться.
— Я так скучаю по тебе, Айзек…
Изрешеченный болью шепот, невольно сорвавшийся с губ, тоненькой ниточкой потянулся вглубь спящего сознания. Под дрожащими веками брюзжала жизнь и рвалась наружу. Приглушенный свет палаты показался слепящим прожектором, и юноша зажмурился с непривычки. В голове нещадно пищало, рубя любую мысль на корню. Пальцы яростно вцепились в трубки, тянущиеся от рук к мертвым машинам, и вырвали из бледной, податливой кожи. Пара капель упали на белоснежную простынь, распускаясь маковым цветом, и Айзек поморщился.
Оливия тут же оказалась около кровати, застыв в нерешительности. Она без конца кусала губы, сгрызая кожицу до крови, и смотрела в серые глаза, что уже и не надеялась увидеть. А сердце безумным стуком колотилось в груди, ударяясь о ребра и причиняя сладостную боль. Девушка протянула руку и коснулась колючей щеки, покрытой жесткой щетиной.
— Я…
Дыхание перехватило, и слезы градом полились по щекам, застилая глаза белой пеленой. Оливия уже не видела ни чужих глаз, ни своей руки. Ничего. Только чувствовала под пальцами легкую дрожь.
— Уходи.
Жестокие слова разорвали мгновение безграничного счастья, и девушка ошалело уставилась на парня. Он брезгливо отмахнулся от ее прикосновений, сбросив руку с лица. Серые глаза глядели непривычно холодно. Оливия невольно поежилась.
— Что? — недоуменно переспросила она, переминаясь с ноги на ногу.
Ей казалось, это шутка. Очередная глупость. Ведь Айзек не мог…
— Я сказал, чтобы ты убиралась, — юноша хрипло чеканил каждое слово.
Девушка отшатнулась. Что за чудовище заняло место ее милого Айзека? Он бы никогда не прогнал ее, не выставил за дверь. Он бы не глядел на нее безразлично и жестко. Ее Айзек назвал бы ее маслинкой и улыбнулся, разгоняя ноябрьскую мглу.
— Ты не расслышала? — в голосе зазвенела злость. — Пошла. Вон. Отсюда.
Дыхание перехватило, и девушка едва удержалась на ногах. Внутри подала голос обида. А ведь именно она, Оливия, изо дня в день навещала его. Она беспокоилась о нем, как никто другой был не в силах. Она пела ему песни, меняла постель и всегда желала спокойной ночи прежде, чем уйти.
Схватив сумку, лежащую на стуле, девушка выскочила из палаты, не сдерживая слез. Тот человек не был Айзеком. Он был кем угодно, только не им. И Оливия на мгновение позволила себе подумать, что лучше бы он никогда не просыпался.