Глава 3
Полночь.
Пентхаус Кайдена Уилсона парил над спящим городом, словно капитанский мостик звездолета, плывущего в кромешной тьме. За панорамными окнами, стоившими как небольшой частный самолет, Лондон представлял собой россыпь тусклых огней, утопающих в осенней влажной мгле. Внутри же царила стерильная, выверенная тишина, купленная за миллионы. Тройное остекление полностью поглощало городской гул, климат-контроль поддерживал постоянную температуру в двадцать один градус по Цельсию, а звукопоглощающие панели на стенах из черного мрамора гасили даже эхо собственных шагов.
В центре просторной гостиной, лишенной каких-либо личных вещей или следов человеческого присутствия, стоял изогнутый стол из черного матового стекла. На нем горели четыре экрана высокого разрешения, отбрасывая мерцающее синеватое сияние на неподвижную фигуру в кресле.
Кайден не спал. Он и не собирался.
Его внимание было полностью поглощено центральным монитором, где в ночном режиме, с зеленоватым оттенком инфракрасной камеры, была видна спящая Лолита. Она лежала на боку, подтянув колени почти к подбородку, в позе, которая у биологов называется «позой защиты», а у психологов — «позой бессилия». Одеяло сползло, обнажив хрупкую линию плеча и ключицы, выступавшую так резко, что у Кайдена сжалось сердце — не от жалости, а от приступ странного, собственнического беспокойства. Это его имущество получало повреждения.
Он наблюдал за ее сном уже пятый час подряд, не двигаясь, лишь изредка поправляя очки с антибликовым покрытием. Его собственное отражение слабо виднелось в черном экране соседнего монитора: темные волосы, аккуратно зачесанные назад, резкие черты лица, лишенные эмоций, темные глаза, в которых горел холодный, аналитический огонь. В двадцать семь он выглядел старше — не из-за возраста, а из-за той непроницаемой, ледяной ауры полного контроля, которой он окружал себя.
Рядом с клавиатурой стоял бокал с тридцатилетним виски,лед в нем давно растаял, разбавив золотистую жидкость. Он не притронулся к нему. Алкоголь притуплял восприятие, а ему требовалась абсолютная, кристальная ясность. Его телефон, лежавший лицевой стороной вниз, несколько раз вибрировал — сообщения от управляющего фондом, напоминание о завтраковой встрече с японскими инвесторами, уведомление о зачислении семизначной суммы на счет от очередного успешного проекта по кибербезопасности. Он игнорировал их все. Его империя, построенная на кодах, шифрах и умении находить уязвимости в самых защищенных системах, могла подождать. Сейчас он был занят самым важным проектом в своей жизни — проектом под кодовым названием «Лолита».
Он увеличил изображение. Инфракрасная камера, которую он сам доработал, позволяла различать мельчайшие детали. Он видел, как под тонкой кожей на ее виске пульсирует вена. Видел влагу на ресницах — плакала перед сном? Видел, как ее пальцы, даже во сне, судорожно сжимают край простыни. Ее сон был не мирным отдыхом, а полем боя. Она всхлипывала, вздрагивала, губы шептали что-то неслышное. Кайден включил усиление на микрофоне, вжививном в основание светильника на ее прикроватной тумбочке.
«...нельзя... все равно потолстею... прости...»
Обрывки фраз, вырвавшиеся из глубины кошмаров, достигли его ушей. Он замер, вслушиваясь. Его мозг, выхватывающий паттерны из хаоса данных, мгновенно проанализировал. Ассоциативная цепочка сложилась: страх перед едой, чувство вины, самонаказание.
«РПП, — мысленно констатировал он, — Расстройство пищевого поведения. Клинический случай».
Это была не догадка, а рабочий диагноз. Он переключился на боковой монитор, где в режиме реального времени работала специально написанная им программа. Она сканировала все ее цифровые следы: историю браузера на ее ноутбуке (взлом занял двенадцать минут), поисковые запросы на телефоне (еще восемь), даже заметки в стандартном приложении. Алгоритм выделял ключевые слова красным.
«калории в яблоке», «как перестать думать о еде», «симптомы анорексии», «таблетки для подавления аппетита», «форум pro-ana», «почему я ненавижу себя», «стоит ли вызывать рвоту после срыва», «меню на 500 калорий в день».
Каден читал это, и по его лицу не пробежало ни тени сочувствия в человеческом понимании. Это была информация. Ценная, интимная, разоблачающая. Каждый запрос был кирпичиком в стене ее личной тюрьмы, и теперь у него был полный план этой тюрьмы. Он знал все ее страхи, все триггеры, все слабые места.
Он откинулся в кресле, сцепив пальцы на груди. Его взгляд вернулся к спящей девушке. «Маленький ангел, — прошептал он в тишину пентхауса, — как жестоко с тобой обошлось мироздание. Дало такую совершенную внешность и вложило в нее такой сломанный механизм».
Но в его словах не было сожаления. Была констатация факта. И решимость.
Он думал не о том, как ее спасти. Он думал о том, как ее присвоить. Полностью. Ее болезнь была не препятствием, а трамплином. Чем более хрупкой и сломанной она была, тем больше она нуждалась в том, кто возьмет на себя контроль. Кто будет диктовать, что, когда и как ей делать. Кто станет ее тюремщиком, богом и спасителем в одном лице. И этим «кто» будет он.
Рассвет застал его в той же позе. Первые уродливые лучи осеннего солнца, бледные и водянистые, пробились сквозь туман и упали на его неподвижную фигуру, но не смогли рассеять холодное свечение мониторов.
На экране Лолита зашевелилась.
Она проснулась не так, как просыпаются нормальные люди — с потягиваниями, зевками, медленным возвращением к реальности. Ее глаза просто открылись. Сразу и широко. В них не было сонной мути, только мгновенная, леденящая ясность и... ужас. Тихий, ежедневный ужас от самого факта пробуждения. От необходимости прожить еще один день в войне с собой.
Каден leaned вперед, его локти уперлись в стол. Он не моргал.
Она лежала неподвижно, глядя в потолок, прямо в невидимый для нее объектив камеры. Потом ее рука медленно, почти против воли, потянулась к животу. Худые пальцы впились в плоть сквозь тонкую ткань ночнушки, ощупывая, оценивая. На ее лице отразилась гримаса отвращения.
Ритуал начался.
Она поднялась с кровати, ее движения были медленными, как у существа, испытывающего хроническую боль. Подошла к весам, стоявшим в углу комнаты рядом с зеркалом. Каден видел это зеркало. Оно было ее личным дьяволом. Она избегала смотреть в него напрямую, ее взгляд скользил по краям, цепляясь за отражение книг, плаката, всего чего угодно, только не себя.
Она встала на платформу весов. Босиком. В одной ночнушке, от которой ее тело казалось еще более хрупким, почти эфемерным. Цифры на дисплее забегали и замерли.
Каден не видел точного значения, но он увидел реакцию.
Все ее тело буквально обмякло, как будто из него вытащили стержень. Плечи сгорбились, подбородок опустился на грудь. Она закрыла лицо ладонями, и ее худенькая спина содрогнулась. Рыдания были беззвучными, лишь легкая дрожь выдавала внутреннюю бурю. Это была не театральная истерика, а глубокая, одинокая агония отчаяния. Тихая исповедь цифрам на пластиковом табло.
Он наблюдал, затаив дыхание. Это было священнодействие. Самое интимное проявление ее боли. И оно принадлежало только ему. Никто в мире не видел Лолиту Тейлор такой — нагой в своем отчаянии, раздавленной собственным перфекционизмом.
Почти десять минут она просто стояла так, придавленная невидимым грузом. Потом, с видимым усилием, словно поднимая гирю, она выпрямилась. Смахнула с ресниц несуществующие слезы (настоящие она, видимо, запрещала себе) и направилась в ванную.
Каден переключился на соответствующую камеру. Она избегала зеркала, умывалась, глядя в раковину. Чистила зубы с какой-то болезненной тщательностью, словно пытаясь счистить с себя не только налет, но и чувство вины. Потом она повернулась к душу, и на мгновение ее профиль оказался в полном кадре. Кайден нажал комбинацию клавиш. Скриншот. Ее мокрое от воды лицо, полузакрытые глаза, выражение глубочайшей усталости. Он сохранил изображение в зашифрованную папку «Наблюдения. День 2. 06:17».
День был субботним, пар не было.
Она спустилась на кухню. Кайден следил за ней по камерам, переключаясь между ракурсами, как режиссер на монтаже. Он видел, как она открывает холодильник. Ее лицо, освещенное холодным светом лампы, исказилось. Это было не выражение голода. Это было выражение страха и глубокого отвращения. Она смотрела на еду не как на источник энергии, а как на поле мин, каждую из которых могла случайно наступить.
Она достала йогурт (обезжиренный, 0%), горсть замороженной черники, маленький пакетик миндаля (четыре штуки, он пересчитал). Разложила это на столе с тщательностью хирурга, готовящего инструменты. Села.
И замерла.
Она смотрела на эту еду. Просто смотрела. Минута. Пять. Десять. Ее руки лежали на коленях, сжатые в кулаки. Каден увеличил изображение ее лица. Глаза были пустыми, в них плавала какая-то внутренняя муть борьбы. Аппетит боролся со страхом. Инстинкт выживания — с навязчивой идеей.
Наконец, она взяла одну ягодку черники. Положила на язык. Не жевала. Держала во рту, и на ее лице отразилась настоящая физическая боль, как будто она положила себе на язык тлеющий уголь. Она сглотнула, затем сделала огромный глоток воды из стоявшей рядом бутылки, словно пытаясь смыть яд.
Больше она не притронулась к еде.
Через двадцать минут неподвижного сидения она резко встала, собрала всю еду — нетронутый йогурт, чернику, миндаль — и, с выражением крайнего отвращения, выбросила в мусорное ведро под раковиной. Сверху придавила бумажными полотенцами, как будто хоронила улики страшного преступления.
Каден откинулся в кресле. Его первые предположения подтверждались с пугающей четкостью. Он развернулся к своему второму компьютеру, где уже были открыты десятки вкладок. Он погрузился в изучение. Не поверхностные статьи из популярных журналов, а клинические исследования, психиатрические руководства (DSM-5), тематические форумы, где страдальцы делились своим опытом на сленге, понятном только им. «Ана» (анорексия), «мия» (булимия), «эд» (eating disorder), «чистки», «срывы», «триггерная еда». Он изучал симптомы, физиологические последствия (аменорея, ломкость костей, выпадение волос, разрушение зубной эмали от желудочного сока), психологические корни (контроль, перфекционизм, травма).
Он стал экспертом по ее аду за считанные часы.
Вернувшись к трансляции, он увидел, что она сидит в гостиной, укутавшись в плед, и пытается читать учебник по биохимии. Но ее взгляд блуждал. Она то и дело отвлекалась, ее пальцы тянулись к телефону, она открывала приложение с калориями, что-то вбивала, хмурилась, удаляла. Это был замкнутый круг: попытка отвлечься — навязчивая мысль — проверка — усиление тревоги.
Около двух часов дня она, видимо, под давлением внутреннего голоса или просто от головокружения, решила поесть. Обед. Каден снова стал свидетелем спектакля абсурда и боли.
Она сварила себе ровно сто граммов брокколи и восемьдесят граммов куриной грудки без кожи. Без соли. Без специй. Еда была помещена на маленькую синюю тарелку, которая казалась еще меньше в ее худых руках. Она села за стол, взяла вилку. И снова — пауза. Долгий, мучительный взгляд на тарелку. Потом она отрезала микроскопический кусочек курицы, размером с ноготь на мизинце. Прожевала его тридцать два раза (Каден подсчитал автоматически). Сглотнула. Выпила полстакана воды.
Потом еще кусочек. И еще. Каждый раз — один и тот же ритуал: созерцание, отрезание, долгое пережевывание, глоток воды. Еда была не удовольствием, не потребностью. Это была пытка. Испытание на прочность. Каждый проглоченный кусочек был маленьким поражением в ее войне.
Она съела примерно половину. И вдруг ее лицо исказилось. Не от боли в животе, а от паники. Чистой, животной паники. Она вскочила, бросив вилку с таким звоном, что микрофон уловил его. Ее глаза расширились от ужаса. Она схватилась за живот, ее губы беззвучно прошептали: «Нет, нет, нет...»
И она побежала. Не пошла, а именно побежала, почти споткнувшись о стул, в сторону ванной комнаты.
Каден молниеносно переключился на камеру в туалете. Его сердцебиение участилось, но не от волнения, а от предвкушения истины. Вот оно. Ключевой момент.
Развязка сегодняшнего акта.
Лолита ворвалась в кадр, ее лицо было бледным, как мел. Она захлопнула дверь (но не заперла — привычка одинокой жизни), опустилась на колени перед унитазом. Ее худенькое тело согнулось пополам, светлые волосы, собранные в два тонких хвостика, свисли по бокам, делая ее похожей на потерянного, испуганного ребенка.
Она засунула два пальца глубоко в рот. Ее тело содрогнулось от первого спазма.
Звук, донесшийся через высокочувствительный микрофон, был ужасающе четким. Рвотные позывы, судорожные вздохи, хрипы, звуки борьбы организма с самим собой. Это была не просто болезнь. Это был ритуал наказания. Очищения. Попытка вернуть контроль, которая была самым ярким признаком его потери.
Каден не отводил взгляда. Он наблюдал с холодной, почти научной отстраненностью, но где-то в глубине, в самых потаных уголках его души, что-то шевельнулось. Не сострадание. Не отвращение. Что-то более темное и сложное. Это было видение совершенства, истязающего само себя. Ангела, рвущего свои крылья. И это зрелище было одновременно ужасным и бесконечно притягательным. Потому что в этот момент она была абсолютно беззащитна. Абсолютно сломлена. Абсолютно... его.
Процедура длилась несколько минут. Когда ее тело окончательно опустошилось, она облокотилась о холодную стенку кабинки, вся в поту, дрожащая как в лихорадке. Слезы, наконец, потекли по ее щекам свободно, беззвучно. Она смотрела в потолок пустым, выжженным взглядом. В ее глазах читалось не облегчение, как иногда пишут в статьях о булимии, а глубокая, всепоглощающая ненависть. К себе. К своей слабости. К этому телу-предателю, к этому разуму-тюремщику.
Она просидела так еще минут пять. Потом, с нечеловеческим усилием, поднялась. Промыла лицо ледяной водой, почистила зубы с такой яростью, будто хотела стереть эмаль. Вышла из ванной, шатаясь. Вернулась на кухню. Убрала тарелку с недоеденной едой. Помыла ее. Вытерла стол. Все движения были автоматическими, бессмысленными.
Каден сделал еще один скриншот — ее лицо в момент после «чистки». Бледное, мокрое, с красными прожилками на глазных яблоках. Исповедь №2.
Вечером ритуал повторился, но в более мягкой форме. Она съела яблоко. Вернее, откусила от него три раза, тщательно пережевала, а потом... выплюнула в салфетку. И так несколько раз. Это была орторексия в чистом виде — извращенная забота о «чистоте» пищи, доведенная до абсурда. Она не проглотила ни кусочка.
Кайден наблюдал за всем этим циклом — взвешивание, паника, попытка есть, срыв, очищение, самобичевание — как за часовым механизмом. Точным, безжалостным и саморазрушительным. Его первоначальный интерес, его одержимость ею, теперь обрели новое, более глубокое измерение. Он не просто хотел обладать ее красотой. Он хотел обладать ее болезнью. Взять ее под контроль. Вылечить? Нет. Переформатировать. Сделать так, чтобы ее послушание, ее зависимость, ее потребность в контроле были направлены на него.
Он открыл новый, чистый документ. Назвал его «Протокол Л.Т.». И начал набирать тезисы, холодные и методичные, как техническое задание:
Объект: Лолита Тейлор. Высокий риск самоповреждения через РПП. Перфекционизм, низкая самооценка, потребность во внешнем контроле.
Цель: Полная переориентация системы контроля Объекта с внутреннего (самоограничение, наказание) на внешнего (Оператора).
Методы: Поэтапное внедрение в жизненное пространство Объекта. Создание ситуаций, где Оператор предстает единственным источником решения ключевых проблем Объекта (в данном случае — управления питанием и тревогой).
Конечное состояние: Объект добровольно передает Оператору право принятия решений в ключевых сферах, видя в этом избавление от бремени выбора и внутренней борьбы. Формируется устойчивая психологическая зависимость.
Он сохранил документ. План был запущен.
Наступила ночь. Лолита снова лежала в постели, но на этот раз она не читала. Она просто лежала, уставившись в потолок, а по щекам ее текли слезы. Она не всхлипывала, не рыдала. Слезы просто текли, как вода из переполненного сосуда. Тихая капитуляция в конце дня поражений.
Каден смотрел на нее, и его рука непроизвольно потянулась к экрану. Он коснулся холодного стекла в том месте, где была ее щека.
«Плачь, маленький ангел, — прошептал он, и в его голосе впервые зазвучали оттенки чего-то, что могло бы сойти за нежность, будь оно адресовано кому-то другому. — Плачь сейчас. Скоро твои слезы будут литься только по моей воле. Твой голод, твой страх, твое послушание — все будет моим. Я стану твоим наказанием и твоим спасением. Твоей тюрьмой и твоим единственным убежищем».
Он отпил, наконец, из бокала с виски. Вкус был горьким, обжигающим, сильным. Как и предстоящий путь.
Мониторы продолжали светиться в темноте, освещая его неподвижную фигуру — бога в своей цифровой раме, наблюдающего за своей падающей звездой и планирующего, как поймать ее, прежде чем она угаснет окончательно.