Пираты бескрайних морей

***

— Проклятье! ПРОКЛЯТЬЕ!

Уже минут сорок в капитанской каюте гремел адский грохот. Диего крушил всё, что ещё уцелело после недавнего кошмара, выкрикивая в разбитый носом воздух хриплые, утробные ругательства. Казалось, ярость старшего Харгривза вот-вот снесёт палубу и прожжёт стальную обшивку корабля до самой воды. Все понимали как чувствовал себя сейчас капитан, а потому скорбели молча, не мешая друг другу.

Ваня, прижавшись к холодной стене у двери, затаив дыхание, боялся даже мизинцем пошевелить, не то что напомнить о себе. Бен, его вечный спутник в таких передрягах, сидел рядом, съёжившись в комок. Он отчаянно сопел, из его покрасневшего носа надувался жалкий прозрачный пузырь. Простудился, бедолага, после той бойни в ледяном ветру, и едва не заработал шишку, когда первым ринулся утихомиривать Диего. Вместо этого пустился в пляс, уворачиваясь от тяжёлых настольных часов, пущенных капитаном в его сторону. Со стороны смотрелось дико смешно, только вот если забыть, почему всё это происходит.

Вивиан мелькнула в коридоре дважды, как тревожная тень. Останавливалась, ловила вопрошающий взгляд Вани, а он лишь бессильно пожимал плечами, машинально натягивая на худые плечи Шестого свою истрёпанную куртку. Девушка качала головой, губы её были сжаты в тонкую, жёсткую ниточку. Да, всем было несладко, но эта бесконечная, разрушительная буря в капитанской... Было в ней что-то беспомощное и детское, от чего щемило под ложечкой. Хотя кто она такая, Вивиан, Анастасия, чтобы судить? Лезть в эту глубокую, старую, семейную рану? Сердце всё равно ныло за Диего, ведь он на секунду снова увидел того самого человека. И в каком виде! От одной мысли по спине бежали мурашки.

Дела, впрочем, не ждали. Корабль требовал починки и срочно! Чинить на плаву было адской работой, но команда Диего двигалась с потрёпанной, молчаливой слаженностью бывалых волков. Видно было, что такое не впервой. Пусть раньше дыры были меньше, а удары мягче, но уроки судьбы здесь усваивали намертво. Работали дружно, пусть и без слов — воздух был слишком густ от бывшего напряжения. Уйти бы каждому в свою берлогу, зализывать раны и шрамы, но здесь, на этом странном судне, видимо, заведено иначе. Иначе и жить нельзя. Вивиан, хоть Пятый рычал на неё уйти и «не мешаться под ногами, чёрт возьми», вертелась рядом. Помощник из неё был, прямо скажем, никакой. В голове само по себе забавно крутилось: «Принеси-подай — иди нахуй, не мешай!». Девушка фыркнула, ловя себя на этой мысли. В железе и дереве она не смыслила ничего, поэтому покорно становилась «третьей рукой». У неё, по крайней мере, хорошо получалось придержать, поднести, и всё же, подать.

Кейдлесс Янг после всего скрылась за горизонтом на своём судне с товаром, поплыв дальше. Уходила с проклятьями и извинениями в одном горьком клубке. Один из её людей был на волосок от смерти. Помогать чинить корабль Диего она не осталась, так как свои раны были важнее.

— Извини, дружище. Мои в крови, один без памяти. Сам как-нибудь.

Диего лишь кивнул ей вслед. Вина за других товарищей, втянутых в его семейный ад, давила тяжелее ярости. Она и заглушила в конце концов бурю.

Когда из-за двери наконец стих последний грохот, Ваня замер, прислушиваясь к звенящей тишине. Не случилось ли худшего? Осторожно, как сапёр, приоткрыл дверь.

Диего спал. Обрушился, как подрубленный дуб, в своё массивное кресло. Ладони мертвенно впились в подлокотники, лицо, даже во сне, было искажено тяжёлой думой. Ваня постоял так секунду, две... Потом так же тихо прикрыл дверь и тронул за плечо Бена.

— Что там? — вздрогнул тот, готовый сорваться с места.

— Тшш, — Ваня прижал палец к губам. Глаза его устало блеснули. — Уснул.

— Слава всем чёртам, — выдохнул Бен, обмякая.

И они поплелись прочь, два брата, поддерживая друг друга, будто после долгой болезни. Коридор, когда-то бывший просто дорогой к каюте, теперь казался негостеприимным тоннелем, пахнущим порохом, кровью и страхом. Слишком много всего рухнуло на них за эти считаные часы. Мир перевернулся.

Даже непробиваемый Лютер ходил теперь, как заведённый, перетаскивая тяжеленые пушки с места на место одной левой, взгляд его был устремлён куда-то внутрь себя. Он так задумался, что, поднимая очередное орудие на богатырское плечо, не заметил, как из его жерла высунулись худые ноги в сапогах. Это был Карл, он же Килька — тот самый остряк, что в первые дни осмелился спросить у Диего про Анастасию и намекнуть на то, что она путана (за что в дальнейшем извинялся). Теперь же, внезапно вознесённый на воздух, он отчаянно болтал конечностями, торча из пушки одной тощей задницей.

— Ой! Оё-ёй! — эхом прозвучало из орудия

На палубе, напряжённой как струна, сначала повисло недоверчивое молчание, а затем кто-то хмыкнул, за ним фыркнули, и вот уже по всему судну прокатилась волна сдавленного, а потом и громового хохота. Даже самые хмурые рожи расплылись в ухмылках. Вивиан, прислонившаяся к перилам, залилась звонким смехом, откинув голову. Случайно, или нет, она упёрлась лопатками в грудь Пятого, стоявшего сзади.

Он замер. Чувствовал, как смех Вивиан вибрирует у него даже за спиной, тёплой и живой волной. Рука его, лежавшая на перилах, сама собой, неуверенно и неловко, скользнула ниже и легла на женский живот, втянутый от смеха. Он не смотрел на неё, пристально наблюдая за фарсом с Лютером, но кожей чувствовал её мгновенный смущённый взгляд. И расслабление. Она не отстранилась, ведь такие редкие, простые прикосновения здесь ценились на вес золота. Представление закончилось, когда Лютер, наконец сообразив, в чём дело, вытряхнул из пушки бледного, как полотно, Кильку. Потом, помедлив, потрепал того по стриженым вихрам — мол, жив, здоров, не обижайся. И снова воцарилась рабочая тишина, но уже не такая гнетущая. Воздух как будто прочистился.

— Я бы сейчас перекусила, — тихо сказала Вивиан, отгоняя навязчивое желание повернуться и прижаться к Пятому намного сильнее, прикрыть своей ладонь его руку, погладить костяшки пальцев... Глупости. После всего, что было, такие нежности казались почти кощунственными. У пиратов, наверное, в кодексе такого не прописано!

— Точно, — его голос прозвучал прямо у её уха, низкий и немного хриплый. Это заставило на мгновение застыть, словно оленёнок, которому на нос села бабочка. — Тебя надо накормить. Не припомню, когда ты вообще ела в последний раз.

Он был чуть выше из-за того, что девушка, наклоняясь, опиралась лопатками в сильную и горячую грудину. Она чувствовала его дыхание у виска. Эта внезапная разница в росте, это положение — почти в его объятиях — странным образом тешило мужское самолюбие. Пятый мысленно отметил это.

— Хей! — она притворно возмутилась, чтобы скрыть дрожь в голосе. — Хочешь, чтобы я превратилась в круглый бочонок с салом? Какой ужас. У вас тут спорт залы хотя бы есть?

— Ты сильно сбавила с тех пор, как появилась у нас, — констатировал Пять без эмоций, изучая её профиль. Видимо Пятого Харгривза действительно не учили манерам, но хотя он нравился ей своей прямолинейностью, пусть иногда она была неприятной и липкой, как мокрая солёная одежда.

— И... Это плохо? — в голосе Вивиан прозвучала непрошенная нотка.

— Не плохо. Просто заметно. Раньше ты была сочнее. И огня в тебе было больше. И грудь, — он сделал крошечную, почти неуловимую паузу, — была полнее.

— Извращенец! — фыркнула она, но не сердито, а скорее смущённо. Повернула голову, положив щёку на мужское плечо, так что их глаза оказались в сантиметрах друг от друга.

— Кто? Я? Я просто человек, который тебя знает. Имею право заметить.

— Но тогда всё было по-другому, — она вдруг спохватилась, и тень пробежала по её лицу. — Ага... Всё понятно с тобой, Пятый Харгривз. Ты просто вот так вот мне хотел сказать, что... Ну теперь всё ясно, ясно!

— По глазам вижу, что сейчас ты мне ничего не скажешь, — он устало, почти обречённо, выдохнул. — Но вечером мы эту тему поднимем. Никуда не денешься.

Вивиан в ответ лишь показала ему язык, совсем быстро, по-девчачьи, а потом сорвалась с места, её походка вдруг стала лёгкой, почти порхающей. Она направилась к трапу, ведущему в трюм. Куда же ещё? Пятый, скрыв совсем лёгкую улыбку, неспешно пошёл следом, словно был её личной охраной. Последний раз окинув родную палубу внимательным взглядом, квартирмейстер скрылся вслед за девушкой.

***

Когда Вивиан вместе с Пятым по-быстрому набрали вкусностей с камбуза, какого же было их разочарование обнаружить в кают-компании третьего. За столом сидел Клаус и уныло, почти гипнотически, поглядывал на пузатую зелёную бутылку рома. Пробка была не тронута, но в воздухе уже витал сладковато-горький запах чего-то другого, не алкоголя.

В помещении повисла странная, густая тишина, нарушаемая лишь скрипом дерева обшивки. Атмосфера была не просто напряжённой, она тихо звенела, как колокольчик над дверью в ветренную погоду. Вивиан почувствовала, как у неё непроизвольно дёрнулось плечо, и тут же перевела взгляд на мужчину рядом. Пять ответил ей едва заметным сужением глаз, ведь он тоже почуял неладное. Девушка сделала глазами полный круг: от бутылки, до потерянного лица Клауса, до каменного профиля Пятого. Затем Вив резко дёрнула подбородком в сторону Четвёртого. Весь её вид кричал: «Твоя родня, а значит и твоя головная боль. Давай, шевелись!».

Пять на секунду зажмурился, будто собираясь с мыслями, раздражённо цокнул языком и в два длинных шага оказался рядом с братом. Рука уже потянулась, чтобы встряхнуть его за плечо, но Клаус обернулся с пугающей для предположительно пьяного человека скоростью, словно возомнил себя ящерицей. Его нахмуренный лоб разгладился, оставив лишь пустую усталость.

— Что-то нужно? — голос Клауса был сухим и треснувшим, как пустынная земля, но абсолютно трезвым.

Пятый вскинул брови. Он приготовился к пьяной тираде, а не к этому выжженному спокойствию.

— Не думал, что после всего случившегося ты найдешь нетронутую бутыль и будешь просто точить на неё взгляд, — скупо хмыкнул квартирмейстер, скрестив руки. — Слабость не в твоих правилах.

— Я не брал её. Она уже тут стояла, — бросил Клаус в стол, не поднимая глаз. Ему, впрочем, и не нужно было оправдываться. Каждый на этом проклятом корабле знал, от чего пьёт Четвёртый. — Я пытался связаться с Элис, — он потер виски костяшками пальцев, словно пытаясь вдавить обратно боль. — Почти получилось... Чёрт! Чёрт! Я беспомощный слабак! Тренировки... Нужно начинать всё сначала.

— Ты серьёзно?! — голос Пятого сорвался на полтона выше, выдав шок. Он тут же мысленно схватил себя за горло и натянул привычную маску безразличия обратно. — У тебя ни разу не получалось с тех самых пор, как она...

— Связь... Совсем другая. Эллисон не мертва. Она как тень или что-то вроде того. Не знаю, как объяснить, — Четвёртый замолчал, подбирая слова в темноте собственного черепа. — Она ходит по самому краю. Там, где свет мира живых тускнеет, а из царства мёртвых тянется ледяная нить, и за эту нить я едва смог зацепиться.

Вивиан, понимая, что сейчас влетела в самое ядро семейной бури, осторожно приземлилась на скамью напротив. Чтобы не мешать и замаскировать своё присутствие, она ухватила сочную грушу. Громкий хруст на секунду разрезал напряжённую тишину, и Вив тут же смущённо прикусила губу, но продолжила есть, жадно наблюдая за братьями поверх фрукта.

Пять бросил на Вивиан короткий, оценивающий взгляд, а затем вернулся к брату. Лицо Клауса его тревожило. Не пьяная отрешённость, а ясная, холодная задумчивость, именно такая была на нём в последний раз лет восемь назад, когда пришла весть о смерти матери Пятого. Тогда в пьяном бреду Клаус всем трепал о том, как боится потерять свою мать тоже, и в те дни как никогда задумался о смерти. В принципе вся его способность крутится вокруг этого, как бы сильно Четвёртый не хотел чего-либо другого. Видеть, как родной человек резко меняется, леденило душу. Непонятное всегда страшнее врага. Квартирмейстер стиснул челюсть, ожидая продолжения.

— Мы в дерьме, Эйдан, — тихо, но чётко произнёс Клаус.

Имя, как шило, вонзилось в тишину. Вивиан замерла с прикушенной грушей, сок вот-вот должен был стечь по пальцам. Она даже дыхание затаила. Мало ли что... Использование настоящих имён в сторону квартирмейстера среди них всех всегда было красной чертой, это Вивиан поняла сразу, но Пять не дрогнул. Он лишь потупил взгляд о брата, и эта неподвижность была страшнее любой вспышки.

— Ты же прекрасно понимаешь о чём я говорю. У него наша сестра. И речь не о теле! Эта бусина, — Клаус с силой ударил кулаком себе в грудь, словно хотел выбить свою наружу. — Каждая бусина внутри нас как блятская квинтэссенция души! Они дают силу и тут же открывают все вены! Мать, перед тем как я ушёл, многое втолковывала мне. Ты же помнишь... Поэтому... ТОЧНО! Моя мать! Варана! Эйдан, Пятый, слышишь? Нам срочно к ней! Я один... Я не сдюжу. А она — сможет!

— Повезло тебе, — раздался спокойный, почти плоский голос Пятого. Внутри него всё сжималось от леденящего ужаса при мысли о встрече с Вараной, но снаружи виднелась только горькая усмешка и уже бегущие, как штурманы, мысли.

— А почему ему-то повезло? — оживилась Вивиан, вытирая подбородок от грушевого сока рукавом своей поношенной куртки.

— Его мать ведьма. Сама Варана. Мало того что жива, так ещё и в полном рассудке и силе, — ядовито пояснил Пять и решил кинуть колкий подкол. — На фоне всего нашего... Материнского собрания... Она старородящая. Моей, к примеру, стукнуло всего двадцать два.

Лицо Клауса прошло путь от возмущения к непониманию и снова к возмущению. Казалось, из ушей вот-вот пойдёт настоящий пар!

— Девяносто четыре это расцвет для её рода! — фыркнул он, покраснев.

— Ты всего-то старше Вивиан на десять лет, а уже как выжатый лимон. Вот и делай выводы, дубина, — заключил Пять, и в уголке его рта дрогнул самый что ни на есть настоящий, едкий намёк на улыбку.

— Так, забудем про цифры, — Вивиан отставила недоеденную грушу. В её глазах вспыхнул не просто огонёк, а целая искра практичного интереса. — Клаус, ты сказал, что твоя мать многое знает, так?

— Плыть до неё... Примерно где-то... Целых два месяца, — энтузиазм девушки разбился о каменную стену. Клаус бессильно толкнул пузатую бутылку пальцем, а затем и вовсе уронил лоб на сложенные на столе руки. Из-под локтя он лениво, словно сквозь сон, посматривал то на брата, то на Вивиан.

— А разве... Пятый не может просто переместить нас? — озвучила она, казалось бы, очевидную мысль, в голосе которой зазвучала нотка робкой надежды на лёгкий выход. Взгляд, полный вопроса, упёрся в профиль её мужчины. Квартирмейстер не ответил сразу. Он медленно выдохнул, и этот звук был красноречивее любого «нет». Это был не тот вдумчивый взгляд, за которым следует кивок, а потому Вивиан сникла, даже не дождавшись ответа.

— Законы пространства не обманешь. Запас сил имеет свой предел, — голос Пятого приобрел оттенок сухой лекции. — Чем дальше, тем дороже цена. Лично я? Да, смог бы. Но это было бы трудно для моего здоровья. Дорога обратно отняла бы пару дней на полное восстановление. В текущей ситуации это тактическая нецелесообразность. Диего не подпишет мне такой отгул. Для начала надо же ему доложить об этом. Услышав то, что сказал Клаус, он, возможно, сам прикажет держать курс на Варану, а ещё лучше захочет переместиться в пространстве, дабы сэкономить время. Объяснять долго. Да и был уже у меня... Личный опыт. Юность, первая серьёзная стычка. Мы все тогда зеленью поросли, друг друга не прикрывали, дрались, как слепые котята. Мне досталось достаточно глубоко, будто удар алебардой, прямо у бедра. Позже Варана сказала, что миллиметр в сторону и я бы навсегда остался сидеть. Собрал тогда в кулак последнее, что было, весь этот клубок боли и адреналина... А затем выстрелил собой в пространстве. Мы были от неё в четырёх месяцах пути. Помню только запах дыма и крови, а потом словно звёзды на миг погасли. Очнулся я у неё в каком-то коконе, похожим на кровать. Она сказала, что одиннадцать дней я был не то мёртв, не то зародышем из-за и раны, и перемещения.

— Господи, — выдохнула Вивиан, сжавшись. — Прости, я не хотела напоминать.

Ей стало горячо неловко от того, в какую болезненную память она нечаянно сунулась. Вивиан отвела глаза, но Пять лишь промолчал, будто речь шла о давно зажившей царапине. Для него это был отчёт, не более.

— Я бы с радостью навестил Варану. Интересно, как поживает матушка, — начал Клаус с лёгкой, почти ностальгической ноткой, но к концу фразы голос его сник, а сам он нервозно поёжился, будто по спине пробежал ледяной паук. Тёплые воспоминания о матери в его случае всегда были тесно переплетены с холодным ужасом перед учителем. По обрывкам его рассказов в голове у Вивиан сложился образ: бесконечно морщинистая старуха, сгорбленная в три погибели, с крючковатым носом и пальцами, похожими на корни старого дуба. Картинка вышла одновременно пугающей и до смешного карикатурной.

Четвёртый вдруг выпрямился, словно его током ударило. Он схватился за край стола, а его взгляд, внезапно ярый и полный озарения, впился в Вивиан. Пять напрягся, слегка выдвинув вперёд плечо, но промолчал.

— Да! Именно! — затараторил Клаус, обращаясь уже конкретно к Виннице. — Вивиан! Она же не только с Джоном разберется, чёрт его дери! Она... Она может докопаться до сути! До самой сердцевины! Понять, как ты здесь оказалась, какой механизм тебя зашвырнул к нам! А вдруг... А вдруг она сможет понять твоё происхождение? Нет, не так.! Вдруг она поймёт, как отправить тебя обратно? Нужно действительно поговорить с Диего, когда он придёт в себя!

Домой?

Слово упало в тишину её сознания, как камень в гладь воды, а затем пошли мощные круги. Нет, не камень, целый валун, из-за чего всплеск словно ударил по лицу, напоминая о забытой проблеме.

Верно.

Мир вокруг неё доселе был лишь скрипящими досками, запахом смолы, лицами мужчин. Жизнь отплыла куда-то далеко, потеряла чёткость. Женский взгляд упёрся в побелевшие костяшки пальцев Клауса, впившихся в стол, но не видел их.

Тогда где-то в глубине груди, под рёбрами, уже набирает силу взрыв сверхновой. Надо только крепче вцепиться в скамью, чтобы не улететь на этом ковре-самолёте из чистого, ослепительного «а вдруг». Улыбка. Сначала дрожь в уголках губ, а затем широко, неудержимо, против её воли она расползалась по лицу, тёплая и дрожащая, вытесняя месяцы тоски и принятия своей доли. Кто-то... Кто-то кроме неё самой вспомнил, что у неё есть её родной дом. Горло сжалось горячим комом, а по коже побежали мурашки от этой простой, невероятной, святой мысли.

Но ведь...

Если бы Вивиан оторвала в этот миг взгляд от сияющей внутри себя надежды и посмотрела на Пятого, она бы отпрянула. Перемена наползала на его лицо медленно, как ядовитый туман, не сразу, но неотвратимо. Сама плоть будто темнела: глубокие тени залегли в глазницах, и эта мертвенная синева под глазами напугала бы до дрожи кого угодно, кто знал его привычную каменную сдержанность. Мужчина, стиснув челюсть так, что выступили бугры на скулах, наблюдал. Он впитывал каждую деталь на лице Вивиан: лёгкую дрожь в её плечах, готовых сорваться в пляс, сияние на щеках, влажный блеск в глазах. Всё это вызвал один неосторожный, глупый, идиотский возглас его брата. Чёрт бы побрал Клауса и его внезапные озарения! Пять ощущал, как его стойка начинает терять свою силу, оставляя в груди ледяную пустоту, которую тут же начали разрывать на части два диких, несовместимых зверя. Гнев и радость? Да, проклятая, крошечная, уродливая искорка радости за неё. Гнев полыхал, обжигая изнутри намного сильнее. Четвёртый своей болтовнёй, своей чёртовой матерью, своей надеждой, мог отобрать у Пятого — не Вивиан — а Анастасию. Его Анастасию. Имя, которое только он после глобальных перемен мог озвучивать, когда оставался с Виннице наедине. Это сокровище теперь выставляли на всеобщий обзор и тыкали в него пальцем, предлагая обменять. И тут его настигло осознание, резкое, как удар кортика в живот: та самая искорка радости за девушку была ничтожна. Настоящий, живой, рычащий голос в его глубине принадлежал не человеку, а пирату, хищнику, собственнику. И этот внутренний зверь, которого он так долго дрессировал, теперь рвал цепи и вопил одним-единственным словом: НЕТ!

Отпустить? Её? Ту, что наконец-то стала его якорем, его тихой гаванью посреди всего этого ада? Да это же верх идиотизма! Безумие! Мужской внутренний голос хрипел, а мышцы спины свело судорогой от этого немого крика.

Так почему она так сияет, чёрт побери?! Почему эти самые губы, которые шептали имя Пятого, сейчас растянуты в улыбке, предназначенной не ему? Почему в её глазах горит тот же самый, святой огонь, что и тогда, когда она сказала «люблю». Только теперь он обращён куда-то туда, в какое-то проклятое «домой»? Неужели всё, что они пережили за это время не весомо для неё? Менее важное, чем стены, которых он никогда не видел? И этот вопрос обжёг его больнее всего. У неё была жизнь до попадания в этот мир. Целая жизнь, но без него. Эмоции накатывали чёрной, удушающей лавиной. Он тонул в них, а обиднее всего было признавать, что к этому, к потере своей женщины, квартирмейстер никак не готовил своего зверя.

Рано. Слишком рано паниковать. Может, она просто хочет узнать и понять причину, а возвращаться... Да разве может она вернуться? Сколько времени прошло там, с той стороны? Месяцы? Годы? Может там время идёт быстрее, можно выдвинуть и такую теорию. Её уже оплакали, как бы грубо такое не звучало. Или... Или время всё-таки там течёт медленнее, и для них она исчезла только вчера... Нет! Чёрт, НЕТ! Он ловился на эти «а вдруг» и тут же выплёвывал их, как яд. Ему нужна была твёрдая почва, а не зыбучие пески собственных надежд.

— Пятый? Пятый! — девушка махала руками перед лицом квартирмейстера, пытаясь привести того в чувства, на что Харгривз сразу отреагировал, как-то слишком сурово поглядев на девушку. Вивиан вопросительно выгнула бровь, но ничего не сказала.

Доедали своеобразный ужин они уже в каюте у Пятого, предварительно по пути заглянув к Диего, который продолжал спать. Пусть сон был и чутким, но всё-таки тело капитана сильно устало. Не стоит тревожить его, хватит и простого внимательного взгляда, дабы удостовериться в том, что Первый на месте. В каюте квартирмейстера было тихо, если не считать назойливого скрипа судна и глухих щелчков вилки Вивиан о деревянную тарелку. Ужин был доеден почти механически, вкус не шёл дальше горла, застряв где-то в комке невысказанных слов. Виннице вся была в мыслях о своё родном доме.

Пять сидел напротив, отодвинув пустую тарелку. Он не читал карты, не обтачивал уголь, аккуратно вставляя его в дерево, не складывал отчёты аккуратно пергаментной кучкой, не делал ровным счётом ни-че-го. Просто сидел, уставившись в темноту за иллюминатором, где проплывали косматые волны. Эта пассивность была страшнее любой ярости, которую было намного спокойнее получить от него. Пятыйбыл как туго натянутый канат для паруса, готовый лопнуть от первого же неверного дуновения.

— Никак не могу забыть ту ситуацию с Лютером и Карлом, — попыталась разбавить тишину Вивиан, но звук её голоса показался неприлично громким в этой гробовой трясине. — Килька там чуть не умер от страха.

— Да, — было единственным ответом. Не взгляда, не полуулыбку, которую позволял себе квартирмейстер с ними наедине. Просто низкое, ничего не значащее слово.

Она отложила вилку. Аппетит пропал окончательно, а мысли о доме тут же испарились. Девушка даже как-то разозлилась. У неё тут хорошие вести, а её мужик сидит и портит всю атмосферу! Мог бы порадоваться! Или так подействовало напоминание о смерти его матери? Это проскользнуло в моменте, когда они разговаривали с Клаусом.

— Пять... Всё в порядке?

Он медленно, будто с огромным усилием, перевёл на неё взгляд. В изумрудных глазах не было ни тепла, ни привычной насмешливой искры. Только плоская, выцветшая усталость и что-то ещё, от чего у девушки похолодело внутри.

— А у тебя? — его голос был хриплым, будто мужчина долго не разговаривал. — Всё в порядке? После сегодняшнего.

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неловкий. Вивиан ощутила, как по спине пробежали мурашки. Она сразу поняла за что именно поинтересовался Пять.

— После разговора с Клаусом? Ну, я... Я просто задумалась. Это же интересно, правда? Возможность узнать...

— Возможность удрать, — резко, безжалостно закончил Пятый за Вивиан. Квартирмейстер обрезал всё тонким, холодным лезвием. — Если бы она, Варана, махнула рукой и сказала: «Всё решено, ступай». Ты бы ушла? Не раздумывая? Так ведь?

Воздух вырвался из её лёгких, словно от удара. Вив уставилась на Харгривза, широко раскрыв глаза. Всё внутреннее сияние, вся надежда, что грела её до этого момента, разбились вдребезги об этот прямой, жестокий вопрос. Пятый смотрел внимательно, словно лев, готовящийся с минуты на минуту накинуться на антилопу.

— Я, — начало было срываться с её губ, но слова застряли в горле.

«Да» — кричало в ней диким раненным зверем всё то, что тосковало по знакомым улицам, по запаху дома, по родным голосам, но это «да» упёрлось в его взгляд, в молчаливое ожидание и в ту тень страдания, которую Виннице увидела сейчас впервые так ясно.

«Нет» — шептала другая часть, та, которая привыкла к мужчине, к его запаху и прикосновениям, отдельным моментам радости и других эмоций, к этому проклятому, но чудесному кораблю. Вот только это «нет» звучало как предательство самой себя, всей своей прежней жизни и своих же принципов. Где же её внутренне «я», когда девушка так сильно нуждается в справедливом, пусть и колком совете?

Она замерла в этом внутреннем разрыве, не в силах вымолвить ни слова. Её молчание длилось секунду, две, пять... И с каждой секундой тень в мужских глазах сгущалась, а губы сжимались всё плотнее в тонкую, белую ниточку. Он ждал как ждут приговора, который может заставить впасть в дичайшее состояние, и в этом ожидании была такая хрупкая, чудовищная беззащитность, что Вивиан испугалась ещё больше.

Она не могла солгать. Не ему. Ведь можно найти середину?

— Я не знаю, — наконец выдохнула Виннице, и голос её дрогнул, так как слёзы предательски подступали к уголкам глаз. — Пять, я честно не знаю. Там... Там моя семья. Всё, что я знала до всего этого. Я даже не знаю как они, что они думают. А здесь... Здесь ты и все остальные...

Она увидела, как дрогнула мышца на его скуле. Квартирмейстер отвёл взгляд обратно в иллюминатор, к чёрной бездне.

— Глупый вопрос, — отрезал мужчина, грубо и резко, словно отрубая топором запутавшийся канат. — Плевать. Забудь и не думай об этом.

Он встал, и стул громко скрипнул по полу. Подошёл к графину, которая стояла в отдельном углу в его каюте, стал методично наливать жидкость и пить, делая вид, что занят делом. Разговор был закончен и запечатан где-то внутри намертво.

Девушка молча убрала со стола. Движения её были медленными, автоматическими. Внутри всё было перевёрнуто с ног на голову. Минуту назад Виннице парила на крыльях надежды, а теперь тонула в море вины и невыносимой тяжести выбора, которого от неё даже не требовали сделать, но уже успели приговорить за саму его возможность.

Они легли спать в почти полной темноте, нарушаемой лишь тусклым светом мелкой свечи. Обычно Пятый по-собственнически притягивал её к себе, даже во сне мужская рука лежала на её талии, а женская спина прижималась к горячей мужской груди. Сегодня между ними в койке родилась целая пропасть холодного холста. Каждый лежал на своём краю, спиной к спине, стараясь даже не дышать громко. Вивиан смотрела в потолок, чувствуя, как по щеке скатывается горячая, солёная капля. Она думала о доме и о том, что теперь сама мысль о нём ранила того, кто стал для неё домом здесь.

Пять лежал не двигаясь, уставившись в стену. В его голове снова и снова звучали не слова Анастасии, а её пауза. Эта долгая, убийственная, искренняя пауза перед ответом. Она сказала всё, что ему нужно было знать, но не то, о чём думала в первую очередь. Да? Или...

Квартирмейстер никогда не выдвигал ложных суждений, но в этот раз, в этот единственный раз, он надеялся, что впервые в своей жизни ошибся.

__________

Новая глава для вас. Начинается развязка, я прям ощущаю это своим нутром, ахахаха

Жду вас в комментариях, родные волчатки! Можно меня ударить, только по заднице, окей? Как вам главушка, ну ка, колитесь :)