Эпилог
Десять лет спустя
Дождливые дни довольно часто становятся причиной возникновения унылых мыслей и скверного настроения у людей. Многие предпочитают в такие дни прятаться от сырости и холода в стенах своего дома, при этом отдаваясь без остатка раздумьям о животрепещущих и насущных проблемах. Однако для меня дождь всегда будет ассоциироваться с грядущими переменами, которые непременно впустят в мою жизнь согревающие душу лучи света. Именно поэтому, когда тяжёлые капли начинают стучать по окнам в столь омрачённый недавними событиями день, на моих губах появляется слабая улыбка надежды. Надежды на то, что скорые изменения привнесут в нашу с Александром жизнь лишь безмятежное счастье.
Оставив свою подпись на бумагах, я поднимаю глаза на рядом сидящего Кинга. Его взгляд устремлён в пустоту, и заведомо зная, какие мысли заполонили его разум, я мягко касаюсь его руки, желая ободрить. Александр поднимает на меня глаза и всего на долю секунды позволяет мне увидеть ту свирепую бурю, что бушует прямо сейчас в его душе. Но после он вновь скрывает тревожащие его сомнения и страхи ото всех под маской абсолютной невозмутимости, ведь иначе он ещё больше огорчит угнетённую происходящим Амалию.
Сидящая в углу комнаты девятилетняя девочка по привычке начинает перебирать длинные пряди чёрных волос, при этом нервозно дёргая ногой. Взгляд её карих глаз время от времени останавливается то на мне, то на не менее встревоженном брате, который с этой минуты официально является её опекуном. А затем она вновь уходит в глубокие раздумья, и её лицо трогает несвойственная её юному возрасту тень печали.
Лишь когда с основными вопросами было покончено, и я касаюсь её плеча, Амалия, опомнившись, поднимает на меня осознанный взгляд. В её глазах по-прежнему читается парализующая боль, досада, а главное — обида, что вызвана потерей родительской любви. И только после ободряющей улыбки и ласкового прикосновения к спине она находит в себе силы выровняться и тихо последовать за мной к автомобилю, что припаркован у особняка Себастьяна Кинга. Усадив её на заднее сиденье и бесшумно закрыв дверь, я подхожу к Александру и, крепко сжимая ручку зонта, устремляю недобрый взгляд на окна кабинета, в которых горит свет. Осознание, что мистер Кинг всё это время был дома и не посчитал нужным хотя бы поприветствовать собственных детей, угнетает меня.
Амалия перестала быть его заботой ещё три месяца назад, когда Мария безвозвратно сбежала с близким другом их семьи в Италию. Когда стало ясно, что мистер Кинг, будучи раздавленным предательством супруги, отныне не в состоянии позаботиться о собственной дочери, мы перевезли вещи Амалии в наш дом, в котором уже была обустроена для неё спальня. Я предполагала, что её пребывание у нас продлится всего пару месяцев, после чего Себастьян, окончательно оправившись от развода, пожелает воссоединиться с дочерью. Однако нас ожидала неприятнейшая неожиданность.
Мистер Кинг провозгласил себя слишком старым для воспитания ребёнка в одиночку и пожелал оставить Амалию под нашей опекой насовсем.
Как только об этом было объявлено, Александр пришёл в объяснимую ярость из-за эгоизма Себастьяна. Однако Кинг был не в силах повлиять или же вынудить его быть прилежным отцом, а потому с сегодняшнего дня Амалия навеки стала неотъемлемой частью нашей жизни.
— Глупо надеяться, что он когда-нибудь изменится, да? — тихо спрашивает Александр, когда в надежде заметить силуэт отца неотрывно смотрит на верхние этажи дома.
На его вопрос я не нахожу, что ответить. За последние девять лет я безбожно часто становилась свидетельницей того, как отстранённо и чуждо мистер Кинг держится со своей дочерью на публике и в кругу семьи. А потому моя надежда, что однажды он станет ласковей с Амалией, уже давно осталась позади и забылась. Но Александр по-прежнему живёт с мечтой о крепкой и любящей семье в своём сердце. И потому я не смею ранить его своей честностью в этом вопросе и тягостно молчу.
— Совсем скоро наш вылет. Нам пора ехать в аэропорт, — в конечном итоге я разрушаю воцарившуюся между нами тишину, заглядывая в суровые глаза Кинга, и в ответ он едва заметно мне кивает, отводя взгляд от окон дома.
— А мне обязательно ехать с вами? — Амалия говорит с капризной надеждой уклониться от длительной поездки, стоит только Александру и мне оказаться внутри автомобиля. — Не хочу никуда лететь! Хочу остаться в Лондоне!
— Ричарду исполняется сорок пять лет, и он бы очень хотел провести свой День Рождения в кругу семьи, — отвечает Кинг, желая пресечь какие-либо чаяния сестры провести конец недели дома за игрой на фортепиано в полном уединении. — Ты ведь не хочешь его расстроить, отказавшись от приглашения?
Несмотря на убедительность слов Александра, Амалия продолжает упрямиться, ибо она знает, что с недавних пор мы, не желая расстраивать и до того огорчённого ребёнка, потакаем всем её прихотям. И как результат, она стала довольно часто наглеть и хамить в ответ на любые попытки повлиять на неё. Однако на сей раз Кинг, будучи явно не в духе, не намеревается мириться со своенравием сестры. Впервые за долгие месяцы он повышает голос, и, как результат, дальнейший путь мы проводим в молчание, которое изредка прерывается всхлипываниями проигравшей спор Амалии.
Полёт в Штаты также становится нелёгким для нас испытанием, поскольку изрядно вымотанная сегодняшними событиями Амалия устраивает настоящую истерику прямо на борту самолёта. Игнорируя наши замечания и порицающие взгляды утомлённых её криками стюардесс, она беснуется из-за отсутствия её любимого напитка в меню и в конце истерики кидает в иллюминатор пакет с вишнёвым соком, отчего часть липкой жидкости попадает на меня и обшивку кресел. И не стерпев, на сей раз выхожу из себя я. Приструнив потерявшего всякий стыд ребёнка, я строго отправляю её в одну из спален, и наконец наступает долгожданный покой.
— Порой мне кажется, что ей нужен чёртов экзорцизм! — я восклицаю, шумно опустившись рядом с Кингом.
— Думаю, всё же не стоило ожидать, что воспитываемый нами ребёнок будет до конца в своём уме, — не удерживается от дразнящего комментария Александр, и я перевожу на него вымотанный благодаря усилиям Амалии взгляд. — Я-то прекрасен, но вот ты...
— Продолжишь в том же духе, и я устрою для тебя игру «Догони меня кирпич», — я с предупреждающей ухмылкой отвечаю на его колкость. — Понятен тебе мой намёк простой, любимый?
— С полуслова, Солнышко, — он шепчет, прижавшись губами к моему виску, и не менее измотанная последними событиями я прикрываю глаза и невольно засыпаю на его плече.
На следующее утро, когда мы, избегая пробок, едем к загородному поместью семьи Нерфолкс, Амалия подозрительно спокойна и немногословна. Лишь дважды я ловлю на себе её затравленный взгляд исподлобья, что значит — в обозримом будущем стена её хладнокровия с оглушительным грохотом рухнет, и поток слёз и криков будет обрушен на нас с неприятной силой. Однако из-за нежелания начинать сегодняшний день со скандала, я удерживаюсь от каких-либо комментариев и об этом же прошу задумчивого Кинга. Александр покладисто соглашается со мной и, не проронив ни слова, обращает всё внимание с насупившейся сестры на дорогу.
Когда начинает виднеться каменный, крытый красной черепицей дом, я, предвкушая наполненные теплом и уютом выходные в кругу семьи, наконец вдыхаю полной грудью. Сила тяжести от недавно свалившихся на нас с Кингом забот наконец становится слабее. И как же долго я ждала чувство этой блаженной умиротворённости и покоя...
— Ну наконец-то вы приехали! — произносит с яркой жестикуляцией Гвинет, стоит нам оказаться внутри до неузнаваемости украшенной перед завтрашним празднеством гостиной, и торопливо идёт нам навстречу. — Как же я по вам скучала, мои дорогие, — она продолжает лепетать, поочерёдно обнимая и целуя каждого.
— Хорошо долетели? — с куда большей сдержанностью спрашивает Ричард, пожимая руку Александра.
Когда с сердечными приветствиями и общими вопросами о самочувствии и поездке было покончено, Ричард и Гвинет занимают место у камина, а Кинг присаживается на рядом стоящее кресло, при этом сонно потирая глаза, ибо во время полёта ему так и не удалось должным образом отдохнуть. Я оставляю сумку на кофейном столике и порываюсь подойти к одиноко стоящему дивану. Однако Александр ненавязчиво касается моего запястья и мягко притягивает к себе, желая ютиться в одном кресле вместе. Стоит мне удобно расположиться подле него, как Ричард распоряжается, чтобы в гостиную подали закуски и горячие напитки, а его дражайшая супруга в это время принимается к мягким расспросам о наставших в нашей с Кингом жизни переменах. Поначалу она любопытствует исключительно о наших планах касательно женитьбы, ведь несколько месяцев назад Александр сделал мне повторное предложение руки и сердца, что в итоге произвело огромнейший фурор среди близких, ведь на этот раз я ответила согласием, а не неловким мычанием и последующим отказом, как это было четыре года назад. Но затем, когда Гвинет были получены удовлетворительные ответы касательно этой темы, суть её вопросов кардинально меняется.
— Ну что ж, а теперь рассказывайте, мои милые, — с сияющей улыбкой говорит она. — Какова вам родительская жизнь на вкус? Должно быть, непросто взять под контроль Амалию, которая за годы жизни в школьном пансионе отвыкла от родительских нотаций. Но только главное не забывайте — когда-то вы тоже были несговорчивыми детьми.
Откровенные расспросы об Амалии и новом статусе наших отношений с ней застают меня врасплох. И по большей части из-за того, как беззастенчиво слетают подобные вопросы с уст Гвинет в присутствии самого ребёнка. Пока Кинг отвечает, уклоняясь при этом от каких-либо упоминаний о случившейся вчера сцене в самолёте, я глазами ищу Амалию, дабы убедиться, что её не задевает этот разговор. Но когда я обвожу взглядом всю комнату, становится ясно, что моё беспокойство беспричинно, ведь поблизости её нигде нет.
Не прерывая разговор, я бесшумно удаляюсь из гостиной, в надежде отыскать затерявшуюся Амалию, и выхожу на веранду, где моё лицо тут же обдаёт июльским жаром. Калифорнийское солнце ослепляет, но я все одно обвожу взглядом примыкающую к особняку территорию, дабы убедиться, что властолюбивая девчонка не вздумала совершить дерзкий побег. Однако я не замечаю нигде поблизости копну чёрных волос. Лишь остановившийся у парадной лестницы серебристый внедорожник Брайана привлекает моё внимание.
Пассажирская дверь распахивается, и первой салон автомобиля покидает моя неугомонная племянница Белль, которая, неуклюже спотыкаясь и едва не падая, в очередной раз доказывает, что её умения создавать хлопоты и проблемы на ровном месте значительно превышают мастерство её дорогой кузины. Затем на подъездной дорожке появляется беспокойный братец, который, убедившись в целостности дочери, в следующее мгновение помогает находящейся на шестом месяце беременности Бонни открыть дверь и выйти из машины. Молодая чета, не замечая стоящую на освещённой веранде меня, заходят внутрь дома, непринуждённо болтая. Я планирую последовать их примеру, однако внезапный шум, что донёсся из мраморной беседки, что увита зелёными листьями, привлекает моё внимание. Спустившись к истоку тихой реки, я заглядываю внутрь сквозь переплетение виноградных лоз и ожидаемо встречаюсь взглядом с Амалией, которая при виде меня рекордно быстро смахивает с раскрасневшихся щёк слёзы.
— Почему ты ушла, никого не предупредив? — я деликатно спрашиваю, когда присаживаюсь рядом с ней. В ответ Амалия лишь рассеяно пожимает плечами, продолжая при этом прятать от меня взгляд своих заплаканных глаз. — Что случилось? Почему ты плачешь?
— Хочу и плачу, — она тихо ворчит, сосредоточив взгляд на своих коленях. Я пытаюсь осторожно и мягко расспросить Амалию о причине её слёз. Однако она в ответ на любой вопрос лишь качает головой, не желая раскрывать рта.
— Ладно, — я вздыхаю, смирившись с неразговорчивостью строптивого ребёнка. — Если не хочешь говорить со мной, я могу позвать Алекса, и он...
— Не надо! — она неожиданно восклицает, не сдержав громкие всхлипы, чем сильно меня удивляет. — Не зови его...
— В чём дело, Амалия? — я более настойчивым тоном прошу её объясниться за плач и нежелание говорить с братом. И на сей раз она отвечает.
— Он меня ненавидит, — она едва разборчиво шепчет, несмело поднимая на меня глаза.
— И что же заставило тебя в это поверить? — я с опрометчивой насмешкой спрашиваю её, ибо Александр души в ней не чает с того самого дня, как он впервые взял её на руки в родильном отделении больницы. И любое заявление об обратном является чистейшим вздором.
— Потому что из-за меня вы стали несчастными! — вскрикивает задетая моим тоном Амалия, и я наконец понимаю корень всех проблем. Она боится быть навязанной, а оттого и нелюбимой нами. И будучи хорошо знакомой с этим страхом, я позволяю ей высказаться первой. — Я же вижу, что вы не хотите жить со мной. Алекс всё время грустит и злится, а ты — ворчишь. И всё из-за меня! Поэтому просто сдайте меня в детдом и никогда больше не вспоминайте о том, что я вообще когда-то существовала! — она на эмоциях кричит, а затем срывается на громкий плач, готовясь выбежать из беседки и затеряться в глубине сада. Однако я останавливаю её за руку, как только она встаёт и делает первый шаг.
— Глупенькая, — я умилённо улыбаюсь, когда прижимаю к себе и крепко обнимаю рыдающее на моей груди дитя. — Никуда и никому мы тебя не отдадим. Кто вообще надоумил тебя на такие фантазии, а? — я спрашиваю, поглаживая её растрепавшиеся из-за ветра волосы. — Алекс просто очень расстроен из-за поступка вашего папы и твоей мамы. Поэтому он в последнее время был таким серьёзным и непривычно молчаливым. Из-за простого переживания за тебя. И никак иначе.
— Но вчера он на меня накричал!..
— Да, накричал, — я соглашаюсь. — Но лишь из-за твоего вчерашнего поведения, за которое тебя нужно было отругать. Тебе напомнить, как ты реагировала на любые попытки Алекса поговорить с тобой? А то, как ты швырнула пакет с соком в окно?..
— Я помню. Прости меня за сок, Нила. Я больше так не буду, — до меня доносится её стыдливое извинение, и я прижимаюсь губами к её макушке.
— Всё в порядке, Амалия. Я всё понимаю, — я принимаю извинения тихо шмыгающей носом девочки, которой постепенно удаётся совладать с собой и унять плач. — Просто знай, что ты одна из главных отрад в нашей с Алексом жизни. Поэтому больше никаких слёз из-за надуманного убеждения, что мы тебя не любим и хотим отдать в детдом. Идёт?
— Идёт, — она соглашается с новым всхлипом. — И я тебя тоже очень сильно люблю, — она шепчет, вызывая у меня добрую улыбку.
— Я знаю. Поэтому и прощаю. А теперь пойдём внутрь. Алекс, должно быть, испереживался из-за нашего исчезновения.
Амалия кивает, утерев слёзы с горящих алым румянцем щёк, и мы возвращаемся домой, дабы присоединиться к живо беседующей компании в гостиной. Как только перед нами открывается дверь и взгляд Кинга останавливается на мне и лице его сестры, Амалия тут же срывается с места и бежит к брату в примирительные объятья. Несмотря на то что эта проказница занимает моё место, полностью при этом завладев вниманием улыбающегося Александра, я с обожанием наблюдаю за их общением, во время которого она что-то волнительное рассказывает, а Кинг участливо кивает. До чего же прелестная и греющая сердце картина открывается мне...
Полакомившись принесёнными закусками, я присаживаюсь с чашкой кофе подле Ричарда, который со снисходительной улыбкой вслушивается в откровенные небылицы Белль. Он бездумно соглашается с любой фантазией или взбалмошной прихотью внучки, и я, время от время вслушиваясь в суть их разговора, невольно вспоминаю, что когда-то, будучи ещё совсем ребёнком, я видела в Ричарде лишь неприступного и неумолимого мужчину, который едва способен проявить по отношению к другому тёплое чувство. Его непререкаемая взыскательность и тяжёлый нрав поначалу создавали у меня ложный образ угрюмого властителя. И лишь спустя время, всё чаще ощущая тепло его ласки и любви, я стала без присущего мне предубеждения смотреть на него беспристрастным взглядом и замечать скрывающегося от чужих взглядов добродетеля с большим сердцем.
Белль шумно спрыгивает с дивана, мчась к Бонни, дабы поведать ей о щедрости своего «дедули», и мои мысли на сей раз уводят меня из прошлого к настоящему. Я издалека наблюдаю за братцем и подругой, которые, не выпуская рук друг друга, смеются вместе с дочкой. Картина их семейного счастья побуждает меня на раздумья о моей собственной семье, которая с недавних пор потерпела значительные перемены.
Невольно коснувшись помолвочного кольца, я в который раз думаю об Амалии. Я была близка с ней с самого начала её жизни. На моих глазах она превратилась из хныкающего младенца в упёрто отстаивающую свои границы девятилетнюю девочку. Однако вопреки тому что она буквально выросла на моих глазах и отныне её будущее зависит от меня, её матерью я себя вообразить никак не могу. Даже сейчас, официально являясь её опекуном, я чувствую к ней лишь сестринские чувства. Но не зная насколько переменчиво это чувство, я несознательно бросаю взгляд в сторону едва заметно улыбающегося Ричарда, который не сводит глаз с шумящих Гвинет и детей.
«Чувствует ли он столь далёкое от родительской любви чувство ко мне, как я сейчас к Амалии?», — я мысленно задаюсь животрепещущим вопросом, ибо смелости озвучить его у меня совершенно нет.
Я знаю, что я любима. Я знаю, что я им дорога. Но есть ли пропасть между тем, что они чувствуют ко мне, приёмному ребёнку, и родному сыну, в венах которого течёт кровь Нерфолксов? Чем дольше я терзаю себя смелыми, а порой и ранящими размышлениями об этом, тем отчаяние я нуждаюсь в расставляющем все точки над «i» ответе. Если я его не заполучу, то непременно лишусь сегодня сна. И в итоге, набрав в лёгкие побольше воздуха, я озвучиваю рядом сидящему Ричарду свои раздумья и в ожидании ответа неотрывно смотрю на его резко очерченный профиль.
— Нет, — слышится его невозмутимый голос спустя всего мгновение, и что-то внутри меня замирает, а после растекается благодатным теплом по всему телу. — Ты всегда была моей дочкой. Разве может быть иначе?