Пролог
Шесть лет назад
Это не людской крик. Люди не способны издавать подобные звуки. Именно поэтому я убеждена, что миссис Купер, моя воспитательница в детском доме, всегда была исчадием ада. Когда она удостаивает меня хлёсткой пощёчиной, отчего ранее полученный синяк начинает жгуче болеть, а после подзатыльником за моё нежелание мириться с несправедливостью, я с колоссальным трудом сдерживаю рвущиеся наружу слёзы. Если проявлю подобную слабость, то непременно получу, в лучшем случае, дополнительный удар по голове, поэтому в моих же интересах держать себя в руках. Когда меня ведут к входной двери, до боли впиваясь длинными ногтями в запястье, я обещаю себе, что дам волю чувствам лишь на улице, где свидетелем этого станет одно только беззвёздное небо.
— Остуди-ка ты свой пыл, Неонилла, — миссис Купер по обыкновению произносит моё имя с неверным ударением, после чего грубо отталкивает от себя, и я оказываюсь на заднем крыльце приюта. — Я после выслушаю твои извинения! — доносится до меня её выкрик, и дверь с хлопком закрывается.
Лишь когда свет в окнах гаснет, а я присаживаюсь на дальнюю лавочку, слёзы начинают катиться по моим щекам, и я стыдливо их утираю. Боль от нанесённых ударов почти сошла на нет, однако чувство страха и обречённости в сочетании с осознанием своей никому ненужности выедает изнутри. Ровно год прошёл с того дня как бабушка умерла в одной из палат местной больницы, а моя тётя безучастно ушла, оставив меня на попечение представителя органа опеки. И с того дня моим домом стало это место. Это устрашающее, наводящее уныние и нежелание жить место, где я вынуждена ежедневно становиться жертвой побоев как со стороны воспитательниц, которые меня ни во что не ставят, так и детей, коим один лишь мой мерклый вид противен. Я стала отродьем, до которого никому нет дела... Раньше у меня была бабушка, которая обо мне заботилась после смерти родителей, а теперь у меня нет никого. Совсем никого. Я поднимаю распухшие от долгого плача глаза и сквозь щели в заборе с безрадостным видом наблюдаю за проходящими мимо семьями. Зависть. Это чувство пылает внутри меня, когда я вижу весело смеющихся сверстников, которым что-то увлечённо рассказывают их родители. Будучи далеко не наивным ребёнком, я никогда не питала тщетные надежды на то, что однажды обрету приёмную семью. Ведь кому нужен взрослый одиннадцатилетний ребёнок?
Одиннадцатилетний ребёнок... А ведь точно. Сегодня, первого апреля, мой День рождения. И что же я получила в качестве поздравления? Во время завтрака — вылитую на голову кашу со словами «С Днём дурака!». А во время ужина, когда я отомстила своим утренним обидчикам, я была за это отчитана миссис Купер, которая после немного меня поколотила, а затем выставила на улицу в качестве наказания. Как-никак, снег ещё не сошёл, а из тёплых вещей на мне одни лишь ботинки и растянутый колючий свитер, поверх которого я не успела накинуть потрёпанную годами куртку.
Просидев на лавочке до позднего вечера, я, в конце концов, решаюсь на отчаянный шаг — не дождавшись прихода миссис Купер, упросить её впустить меня обратно внутрь, ибо на улице стоит невыносимый холод. Я медленно шагаю к крыльцу, крепко держа себя за плечи, после чего мучительно долго стучу в дверь. Но никто не выходит. Страх провести морозную ночь на улице охватывает меня с головы до пят, и я с ещё большим отчаянием стучусь.
— Миссис Купер! — я рьяно привлекаю внимание воспитательницы подрагивающим голосом, когда она открывает дверь и недоумевающим взглядом смотрит по сторонам. — Простите меня за то, что я сделала. Я была не права. Могу я войти? — я с небывалой ранее покладистостью и мольбой шепчу, ибо говорить в полный голос сил больше нет.
— Надеюсь, ты усвоила урок, а теперь быстро зашла внутрь, — она дёргано отвечает и заводит меня в помещение, взволнованно осматриваясь при этом по сторонам. — Иди к себе в комнату и ложись спать, — она велит, а я понимаю, что стрелка часов давно уже перевалила за десять вечера. Должно быть, она совсем забыла обо мне...
Я торопливо взбегаю на второй этаж в надежде отогреться в холодной постели. Но одеяло не греет, а зубы всё также стучат. И не проходит и пары минут с моей попытки забыться тревожным сном, как до меня доносятся чьи-то голоса из коридора. Один из них определённо принадлежит воспитательнице, которая ведёт с кем-то далеко не лестный диалог, отчего мне становится не по себе. Если она после зайдёт ко мне в комнату, то непременно выплеснет всю злобу на меня. И когда мне слышится, как дверь в комнату открывается, а тяжёлые шаги становятся всё ближе, я морально готовлюсь к очередной порции унижений и издевательств. Мгновение и моё одеяло срывают с головы. От внезапности я вздрагиваю, при этом устремив запуганный взгляд широко распахнутых глаз на незнакомца, который склоняется надо мной.
Я вижу перед собой лицо обеспокоенного и в то же время сурового мужчины, который впивается неотрывным взглядом в мою скулу, на которой виден свежий синяк. Он нежно прикасается к моей щеке и проводит по ней большим пальцем так, будто синеву можно с лёгкостью стереть с моего лица, как какую-то грязь. Но стоит ему также ощутить неестественный холод моей кожи, как его волнение в одно мгновение перерастает в сильнейший гнев, после чего он срывается на истошный крик. Однако впервые за долгие месяцы жертвой ярости становлюсь не я, а рядом стоящая воспитательница, которая, будучи не в силах перечить, подавленно вслушивается в его резкие слова.
— Мистер Нерфолкс, Вы должны понимать, что... — неуверенно пытается вступить в разговор миссис Купер. Однако тяжело дышащий мужчина вынуждает её умолкнуть лишь одним сдержанным взмахом руки.
— Не смейте убеждать меня в правильности происходящего, когда всё её тело изувечено, а в глазах — один лишь страх, — требует не терпящим возражений тоном мужчина, после чего вновь подходит к односпальной кровати и под угнетённый взгляд воспитательницы берёт меня на руки, надёжно укутав в одеяло. А затем спешно уносит из ледяного ада навстречу к моей всё ещё робкой, но светлой надежде о новой жизни. — Теперь всё будет хорошо, — он шепчет мне, когда спускается по лестнице и крепче сжимает моё хрупкое тело в своих руках. — Отныне я буду рядом и никто больше не посмеет тебя обидеть. Никто.