1 Часть
— Солнышко.
Дверь в комнату распахнулась с такой стремительностью, будто за ней стоял ураган. На пороге возникла очень взволнованная женщина. Ее дыхание было прерывистым, а глаза, широко раскрытые, метались по углам, не в силах сфокусироваться на чем-то одном. В этой внезапности, в самом звуке ее голоса, сдавленного от внутреннего напряжения, читалась не просто спешка, а настоящая, глубокая тревога, которая висела в воздухе тяжелым, невидимым облаком.
— Да? — девушка медленно, с некоторым усилием, перевела взгляд со своего альбома на мать. Глаза ее были уставшими, веки налились свинцовой тяжестью, казалось, вот-вот сомкнутся, прервав связь с реальностью. Она сидела за своим столом, заваленным тюбиками красок и кистями. В ее тонких пальцах, испачканных синей краской, безвольно покоилась кисть. А перед ней, в центре вселенной этого творческого хаоса, лежал раскрытый альбом с практически готовым пейзажем, с умиротворенным видом на лесное озеро в лучах заката.
— Тебе срочно нужно погостить у тёти Моники. — Фраза прозвучала как приговор, не терпящий возражений. Дама, не дожидаясь ответа, стремительно подбежала к массивному шифоньеру, распахнула его створки и, сгребя охапку вещей, начала с лихорадочной поспешностью складывать их в небольшой, пыльный чемодан, извлеченный из глубины. Движения ее были резкими, отрывистыми, руки заметно дрожали, и она то и дело роняла то свитер, то пару носков.
— И зачем же? — чуть откашлявшись, чтобы прочистить сдавленный внезапностью голос, она недовольно, с немым вопросом во взгляде, посмотрела на мать. В ее тоне сквозило не столько непослушание, сколько попытка понять абсурдность происходящего в этот поздний час.
— Ты заболела? — женщина попыталась уйти от темы, ее голос прозвучал фальшиво и неестественно высоко. Получилось это у нее крайне неубедительно, выдача была слишком прозрачной.
— Нет. — ответила девушка коротко, отставив кисть в стакан с мутной водой. Но голубоглазая лишь сделала вид, что не заметила эту жалкую уловку. Она видела, как напряглась спина матери, как побелели костяшки ее пальцев, вцепившихся в край чемодана. — И когда я еду?
— Сейчас! — это слово повисло в воздухе, тяжелое и звенящее, как удар колокола. Руки женщины не просто тряслись, они вибрировали от неподдельного страха. Ее глаза бегали по комнате. Было видно, что она переживает не простое волнение, а настоящую панику, которая сковывала каждое ее движение и делало дыхание тяжелым и шумным, лишь усиливая без того громкое, судорожное биение сердца в ее груди.
Сама девочка была в шоке. Нет, она вроде как ладила со своей тётей, они могли иногда поговорить по душам, но в целом их отношения были нейтральными, не плохо и не хорошо. Они не были настолько близки, чтобы бросать все и мчаться к ней посреди ночи. Просто это было так неожиданно, так грубо ворвалось в ее упорядоченный мир, и ей это категорически не нравилось. Она ценила, когда у неё было время мысленно подготовиться, построить защитные стены вокруг своего спокойствия. Она глубоко вздохнула, пытаясь загнать обратно поднимающуюся к горлу панику, и попыталась успокоиться, но это было невероятно сложно. Воздух в комнате стал густым и давящим.
— Так... — вздохнув, девушка опустила свой взгляд на свои краски, на незаконченный пейзаж, который теперь казался насмешкой. Ее мир рушился за считанные секунды. Хорошо... Мне одеваться? — раздражённо, сквозь зубы, спросила она, ощущая, как гнев смешивается в ее желудке.
— Да. — лишь покачала головой мисс Мэрилин, не в силах встретиться с ней взглядом.
Дочь, не проронив больше ни слова, безмолвный протест которого был слышнее любых криков, пошла переодеваться, ее движения были медленными, будто она надеялась, что эта отсрочка как-то изменит неизбежное.
— Я готова. — она посмотрела на мать, стоящую посреди комнаты с опустошенными глазами. В ее руках был тот самый чемодан, набитый ее жизнью, упакованной в спешке.
— Хорошо. — выдохнула женщина, и в этом выдохе было столько тоски и безысходности, что сердце сжалось еще сильнее.
Они молча вышли из дома. На улице был уже вечер, небо почернело, и в воздухе висела прохлада. Мать подошла к подъехавшей темной машине, словно ждавшей их. Прохладный ветер дул в лицо, и он ненадолго успокоил и немного расслабил раздражённую девушку, подарив ложное ощущение свежести и свободы. Закрыв глаза и глубоко вдохнув этот обманчиво свежий воздух, она сделала последний шаг к машине. Безликий водитель, не глядя на нее, молча взял чемодан и убрал его в багажник с таким видом, будто совершал обыденный ритуал.
— Пока. — девушка подошла к своей маме, обняла ее, ощутив, как та вся напряглась, и ее объятия были не теплыми и ласковыми, а холодными и поспешными. Затем она села на заднее сиденье машины.
— Прощай. — прошептала мать так тихо, что это было почти неслышно, но в тишине вечера слово упало, как камень. И в нем не было «до свидания», в нем было навсегда. Ее глаза слезились, но она отвернулась.
Дочь попыталась открыть дверь, ведь она отчётливо услышала то роковое слово, что прошептала Мэрилин. Рычаг не поддавался.
— Что? В смысле? Что происходит? — она в замешательстве, с нарастающим ужасом, посмотрела на водителя, но тот смотрел только вперед, его лицо было каменной маской. Она попыталась еще раз дернуть ручку, толкнуть дверь плечом. Ничего. Когда снова не получилось, по телу прокатилась волна адреналина, и она начала бить кулаками по стеклу, отчаянно, с силой, от которой по костяшкам пошла боль. Стук был глухим и беспомощным. А водитель даже ухом не повёл, просто быстро завёл машину, и они тронулись с места.
Из глаз потекли слёзы, горячие и соленые. Она не хотела верить. Она отчаянно хотела думать, что это всё глупая, жестокая шутка, и сейчас машина развернётся, они поедут обратно домой, а там они с мамой посмеются над этим недоразумением, и выпьют горячего чая с мятой, как всегда, сидя на кухне. Может, она просто не так поняла свою матушку, переволновалась, придала слову тот страшный смысл, которого в нем не было. Жаль, конечно, эту наивную надежду... но это всего лишь ее глупое, детское желание, которое не сбудется никогда, отчаянная попытка мозга защититься от невыносимой реальности.
***
Всхлипывая, подавленная и разбитая, девушка откинулась на сиденье и смотрела в боковое окно на безоблачное ночное небо, где мерцали чужие, равнодушные звёзды, а полная, холодная луна светила ей прямо в лицо, будто жалея и сочувствуя ей в ее одиночестве и страхе, став единственным свидетельством ее отчаяния.