Две крайности

Автор главы: @Maria_Vin

Телевизор сделали потише, он перестал транслировать "Первый канал", бесконечно прерываясь на сомнительную рекламу, которую уже никто не слушал. Куранты отгремели порядка трёх часов тому назад, салюты бились гигантскими одуванчиками за окном многоэтажки в спальном районе. Пластиковые окна едва ли не дрожали от сотрясаний воздуха, как и верный пёс Губернева, Ричи, добродушный золотистый ретривер, который  забился под стол, к ногам Ивана, и иногда поскуливал, поджимая хвост.
Пустая бутылка шампанского была отставлена в сторону. Она задала хорошую ноту сей праздничной симфонии и уступила место багровому бархатному вину, привезённому родственниками Маши с берегов Крыма, родившемуся в солнечных приморских краях материнского лона курортной неги. Вторая бутылка подходила к концу, и текла так сладко и медленно, словно мёд, отравляя кровь алкоголем, а вместе с тем и обволакивая разум.
Закуски на столе перестали вызывать к себе столько внимания, сколько получали в первые часы. Поклёвывая, и Ваня, и Маша занимали руки, не отвлекаясь от беседы. Спокойной и мирной, как и всё в этом доме.
Она подпёрла голову, с полуоткрытыми глазами, тяжело моргая, как человек, которому хочется скорейшего физического отдыха, с обмякшими мышцами и развязанным языком, тихо цитировала:

"Вечор, ты помнишь, вьюга злилась,
На мутном небе мгла носилась;
Луна, как бледное пятно,
Сквозь тучи мрачные желтела
И ты печальная сидела..."

Ваня в такт качал головой, как человек, долгое время проживший на чужбине, как иностранец, хоть и русский по национальности, но долго скитавшийся вдалеке от дома и душевно осиротевший от родины, растроганный и проникшийся глубиной родной культуры...  Был готов нацепить рубаху, обнимать берёзы и бесконечно рыдать под Пушкина, Лермонтова или Есенина.
Они сидели близко. Ближе, чем полагается для студента и преподавателя, но не на столько, чтобы это могло считаться чем-то аморальным или носить какой-то подтекст. Пьяные, расслабленные, доверчивые... Маша вспоминала что-то, тянула:  красиво, словно карамель, шла её речь. Ваня хотел только слушать её, говорить сам не желал: так как тогда бы ей пришлось замолчать, а он этого не хотел. Да и говорить ему было нечего: жизнь его не была чем-то интересным, чтобы о ней можно было рассказывать. Рассказывать о семье означало бы отравить ядом этот вечер, каких-то интересных знакомств у него также не водилось, кроме, разве что, тех, которыми снабжал его отец. Его деньги - не его деньги, жизнь - какой-то бизнес-план, но тоже не его, все решения через согласование с отцом... или его секретаря. Кто из них был его отцом последние лет семь-десять - он уже не знал, возможно, оба. Но что-то от этого мало менялась. Жил заграницей он тоже из-за отца, вернулся в Россию с превеликим трудом, не без скандала, но хоть как-то. А с учёбой выходило ещё интереснее: языки выбрал младший Губернев, а старший выбрал ВУЗ. Разумеется, тот хотел, чтобы сын  поступил куда-нибудь в экономику или управление, но Ваня его разочаровал и выбрал самый примитив, в виде лингвистики, которая в бизнесе старшего Губернева, мягко сказать, ни к чему. Языки эти Ваня и так знал, так как жил в языковой среде Австрии, на помеси немецкого с английским, поэтому, грубо говоря, пошёл просиживать штаны в красивых стенах престижного университета, в ту нишу, которая давалась ему проще всего. На том компромиссе и сошлись. Не без труда, не без греха, но друг друга поняли, не убили - и это главное.
И выходило, что рассказывать о себе Ване было нечего. А всё, что мог, - Маша и так знала. Знала, какой у него характер, где и как он учится, что у него есть собака, ну, в общем-то, больше нечего. Потому у Вани было нездоровое отношение к своей единоличной собственности. Ко всему, что не имело никакого отношения к его отцу. Всё, что Ваня мог отнести к своему, то бишь Ричи или девушку рядом, с которыми его многое связывало, с которыми он проводил много времени, и которым он придавал большое значение, подвергалось ревности.
Но в какой-то момент Маша начала клевать носом и вот-вот бы уснула за столом. Ваня вернул её в чувство прикосновением, хотя и сам с большим усилием держал глаза открытыми.
- Мне пора, - тяжело, с неохотой слушалось его обленившееся, препирающееся тело.
Она поднялась, лёгким движением останавливая его:
- Тебе нельзя за руль.
- Я вызову такси.
Она покачала головой, цокая языком:
- Сейчас никто не работает. Пьяные пассажиры, пьяные водители... Штрафы... Кражи, - пошла в единственную комнату она. - Иди, я постелю.
Ваня нахмурился, но возражать не стал. Он вообще был лишён всяких возражений, когда был пьян, а от её предложения тем более не мог отказаться. На задворках своей души он понимал, что ему сейчас не стоит и ста метров пройти, чтобы свалиться где-нибудь и погрязнуть в небытии. Маша сняла покрывало, обнажив хлопковое голубое постельное бельё, и жестом пригласила его ко сну. Она выключила свет и вышла из комнаты, стягивая с волос резинку, по всей видимости, прибрать со стола.
Губернев, не до конца осознав, что находится в однокомнатной квартире, почему-то решил, что она будет спать в другой комнате, так как привык всегда находиться в больших пространствах и с трудом представлял себе однушки или студии. Он стянул серый пуловер, расстегнул ремень, стащил джинсы. Он посмотрел на одежду, будто она была чем-то чужим, далёким, как из соседней галактики, скомканную, положил на комод, затем просто опустился на край кровати, она под ним неочивидно скрипнула, накрылся и в тот же миг уснул... Если не растворился в аромате кондиционера, её дома и... её тела. В темноте, прерываемой треском петард и цоканьем когтей Ричи, по-прежнему изучающему новую территорию, Губернев чувствовал, что это место было похоже на то, что люди называют домом, на что-то уютное, хоть и маленькое, но где всегда есть, кому ждать и есть те, к кому хочется вернуться. В тёплом белье хотелось утонуть, или же оставить частичку себя, чтобы и ей захотелось о нём думать, или, хотя-бы изредка вспоминать.

***
Он проснулся от того, что кто-то лижет его лицо. Совершенно ясно было, что это был никто иной, как Ричи, и кроме как Ричи, к сожалению, быть это больше никто не мог. Он разлепил веки и погладил собаку, слегка отстраняя от себя, мысленно выстраивая целостную картину прошлого вечера и морщясь с похмелья. Полуденный свет резал глаза. Город накрыла тишина, как если бы он вымер или наступил апокалипсис и все люди исчезли, кроме их двоих, не считая собаки. Он полежал немного, успокаивая пса, и потягиваясь, ещё не до конца понимая, хочет ли он ещё спать или окончательно проснулся. Повалявшись с минуту, он поднялся, чтобы пойти искать Машу, но ему даже не пришлось вставать. Он увидел её у своих ног, на полу, прикрытой пледом, на коврике для пилатеса с подушкой. Он немного расстерялся, затем расстроился. Нагнулся, отводя с её лица пряди спутавшихся волос. Ричи заинтересованно спрыгнул с кровати и уставился на девушку, активно виляя хвостом, как вентилятор. Ваня поправил плед, оголивший её ключицу. По всей видимости, она нашла в себе силы смыть вечерний макияж перед сном, сделанный на скорую руку, но шедший и даже украшающий её лицо. Было грустно, что он не сделал ни одной её фотографии за вечер. Он поборол в себе желание щёлкнуть её исподтишка, но оно не продержалось долго. Он захотел урвать хотя-бы момент, присвоить себе это мгновение, которое будет принадлежать только ему, где до неё можно дотянуться рукой. Губернев тихо встал и, воровато ступая, пошёл искать телефон. Забытый, он лежал на кухонной столешнице. Ваня проверил почту. Секретарь отца поздравил его с Новым Годом, пара общительных одногруппников в общем чате, несколько знакомых из Австрии прислали открытки и с полсотни знакомых отца: директора дочерних предприятий, коллеги, крупные шишки других  основополагающих отраслей промышленности, в общем, люди, в чьих рядах ему уготованно вариться. Он быстро набросал ответное поздравление секретарю, скопировал его и разослал остальным, кого более-менее знал.
Мучимый жаждой, налил в стакан воды из кувшина, залпом выпил его, затем второй, и пошёл обратно в комнату.Изогнувшись в половину роста, с подглуповатой улыбкой, он сделал фото сначала издалека, затем поближе, а через мгновение Ричи подумал, что Ваня собирается с ним, таким образом, играть, гавкнув, кинулся к нему.
Маша со стоном поднялась, массируя глаза. Бретелька её майки соскочила с одного плеча, но она не заметила этого. Зато Ваня схватил штаны и в спешке натянул, пока она не успела обратить на него внимания.
- Который час? - спросила она, зевнув, поднимая на него прищуренные глаза.
- Третий час дня, - он застегнул ремень и, когда она обрела намеренье подняться, подал ей руку. Маша с удовольствием приняла её, в процессе почувствов, как ноет её спина, после ночи на жёстком, что даже дыхание спёрло.
- У-у-х, - потёла она поясницу, выгибая грудь вперёд.
- Может, водички? - предложил Губернев, стараясь смотреть ей в глаза.
- Пойдём, салатик доедим, - отпустила она его, пороведя ладонью по предплечью.
- Почему ты легла на полу? - спросил он её, ступая по пятам. - Я виновато себя теперь чувствую... Как будто из-за меня тебе приходится страдать.
Маша плеснула себе воды в тот же стакан, из которого пил Ваня, осушила его и повернулась к нему лицом, облокотясь на столешницу.
- У врачей есть вречебная этика, а у педагогов - педагогическая.
- Вот как..? Так это теперь называется? - он подошёл ближе и прижал её к столу, оперевшись на руки по обе стороны. Она инстинктивно подалась назад, - и о многих ты так заботишься? Много ли студентов выпивали с тобой по ночам? Ночевали у тебя дома?
Маша прищурилась, поджимая губы.
- Ну же, - он наклонился к её шее, его нос защекотали локоны её волос.
Маша жёстко ткнула его двумя пальцами в живот, сбивая с него всю спесь. Ваня, от неожиданности, крякнул. Хохотнув, она улыбнулась и похлопала его по спине:
- Не нужно задавать вопросы, когда ответы на них тебе очевидны.
- Значит... Я могу тебе нравиться? - он поднял на неё голубые глаза, но в них уже не было наивной надежды. Только поиск единственного "да".
Улыбка исчезла с её лица. Она замолчала, потёрла переносицу, покачала головой. Ваня опустил голову, ожидая хотя бы звука или междометия, но она не могла удовлетворить это его желание. Ни взглядом, ни движением. Она также как он повесила голову, сжимая поверхность сделанной под мрамор столешницы, закусив губы.
Ваня отвёл её волосы с лица, смотря на глаза, уставленные в сторону подальше от него, чтобы он их не видел. 
Лучше, чтобы не было тогда никакого ответа, чем отрицательный. Он подался вперёд и прильнул. Ваня обнял её, нагибаясь так, чтобы коснуться щекой её головы, запустить пальцы в русые волнистые волосы, касаясь оголённых белых лопаток. Она вновь не ответила. Напряглась, но и не отстранилась. Тогда ему всё и стало понятно. Телом человек всегда честен.
- Не нравится... Всё это мне очень не нравится, - она очень медленно, едва касаясь, приобняла его кончиками пальцев.
- Мне тоже не нравится, - согласился он с грустной улыбкой на лице.
Они стояли так достаточно долго. Он понял, что ей слишком тяжело сказать хоть что-то насчёт их отношений. Над ней берёт власть слишком много чувств, помимо неочивидной симпатии: смятение, долг, положение, будущее  карьеры. Она не могла так сразу привыкнуть или смириться, не могла признать, что его чувства были взаимны или обречены. Она была буквально загнана в угол всем происходящим. Быть может, если бы они познакомились в другом месте и при других обстоятельствах - ей было бы легче, но... Такого не произошло, следовательно, ему нужно было выстроить такую линию, чтобы её не мучила совесть. Он знал, что если всё начнёт быстро закручиваться - она не выдержит.  Поэтому он не будет настаивать. Не наседать, чтобы не потерять.
Она отстранилась, пряча глаза, торопливо подошла к холодильнику:
- Оливье будешь?

———————————————

Автор главы: @Vinyl_Streychl_1

Воскресенье. Девятый час утра осторожно прикоснулся к коже лучом солнца, который смог найти узкий проход между тяжёлых штор в двухэтажной квартире Виктора. Здесь уютно и красиво, но Валерия не спешила принимать предложение и переезжать, а только гостила с ночёвкой и обратно в свою съёмную квартиру, которую, в случае чего, не хотелось терять из-за удобного расположения к тому самому центру, где она начала работать, и приятной цены. А ещё не хотелось становиться зависимой, чего она боялась как огня.

Чтобы взять расчёску и привести волосы в порядок, девушке пришлось спуститься вниз. В большом зале были слышны звуки работающего повора. Если не захотеть целенаправленно, пересечься с этим человеком было невозможным. Олег Романович давно привык незаметно приходить и уходить, как призрак, оставляя уже для второго поколения Губерневых вкусно накрытый стол. А вот с чем было сложно не пересечься, так это с той самой картиной и женщиной на ней, ставшей жертвой непонятного Валерией кубизма. Если честно, такое отношение к полотну осталось только из вредности, но внутри оно давно стало вызывать тепло и воспоминания о счастливом Викторе.

Кстати о нем самом. Надев зелёных шорты с маленьким крокодилом у самого края штанины и вернувшись после душа в кровать, Губернев не сдержался и полез в ноутбук, проверяя рабочую почту и в который раз перечитывая новые отчёты о постовляемых на следующей неделе ресурсах. Валерия привыкла к этому и относилась с уважением. Виктор этим жил. Бизнес заменил ему воздух. Было бы неправильно просить его отложить работу на потом, просто потому что так хотелось или даже из-за того, что сегодня выходной, вовремя которого людям полагалось отдыхать. Двушка молча села на высокий барный стул около зеркала и начала заниматься собой. Почистив расчёску от волос, она перевела взгляд на Виктора, замечая, как у корней крашеных висков предательски лезла седина. Ему сорок шесть, ничего удивительного. На целых восемнадцать лет... Покинув комнату запретных тем, вопрос вышел сам собой.

— Тебя никогда не посещали мысли о разнице нашего возраста? — спросила Валерия, наблюдая, как Виктор поднял не неё глаза.

– Только в самом начале, но довольно скоро это перестало быть актуальными, — Губернев медленно закрыл ноутбук и опустил глаза на мигающее яблоко. - А тебя?

— Я вижу, как люди смотрят на нас. Как они усмехаются или осуждающе качают головой. Многие считаю меня твоей очередной игрушкой. Пустоголовой дурой, которая повелась на внешность, власть и деньги, — она убрала расчёску, поправила ремешок черного халатика и медленно встала со стула. — Я знаю, кто я и почему с тобой. Мне плевать, что думаю все эти люди, но в тоже время... мне хочется, чтобы таких мыслей вообще не возникало. Это мерзко.

— Я тебя понимаю, — мягко улыбнулся Виктор, будучи таким же человеком с одним ухом в народе. Куда приятнее плевать на мнение других, когда оно сидит в рамках, определённых твоим самолюбием.

– Но где-то они правы. Таких, как я, у тебя было десятки и будет ещё. Рано или поздно тебе надоест этот затянувшийся роман и мы разбежимся.

После этих слов встала тяжёлая пауза, и пока Валерия продолжала оставаться в том же состоянии, былая улыбка с лица Губернева исчезла без следа. Губы сжались в кривой линии, в которой отображалось гладкое чувство, будто его только что прилюдно оскорбили звонкой пощечиной, вырывая Губернева из сна. Долгое время он думал, что давно был приглашён в дом, занимая место у камина, но, как оказалось, все эти дни он брошенным щенком спал на коврике у входной двери. Такое недоверие с её стороны казалось крайне жестоким. Особенно с тем, что у них был договор. Свою часть он выполнил.

— Серьёзно? — сердито спросил Виктор и убрал ноутбук на прикроватную тумбочку. Так и не дождавшись ответа, он поднялся с кровати и подошёл к своей девушке вплотную. — Я задал вопрос. Ты серьёзно?

– Просто я не летаю в облаках, — объяснила Валерия, бесстрашно смотря в глаза нависающего над ней мужчины.

Губернев не нашел ответа. По крайней мере без мата и оскорблений. Лучшим решением, что пришло в его голову, было уйти в другую комнату, где можно было немного остыть. А до того сжатие губ с эмоцией близкой к ненависти и резкий выдох через нос с лёгким покачиванием головы.

Проследив за ним, Валерия задумчиво нахмурилась. Она сделала ему больно. Губернев четко это показал. За это хотелось извиниться, но для начала ему нужно дать немного времени. Выждав пару минут, девушка отправилась на его поиски. Виктор был найден на кухне у открытого окна. Проигнорировав шаги, Губернев совершил очередную затяжку и продолжил смотреть вдаль.

– Мне давно стоило начать доверять тебе и перестать бегать, — тихо сказала она и мягко, словно спрашивая разрешения, взяла его за руку.

— Зачем от меня бегать? — ровным тоном спросил Виктор, продолжая смотреть вперед.

— Потому что мне страшно, — она опустила глаза на их сплетенные пальцы, — но это не дает мне право делать тебе больно. Прости.

Услышав её слова, Виктор приобнял девушку рукой и раздавил на половину скуренную трубочку в пепельнице. Вернув себе долю былого спокойствия, он решил выдать одно важное признание.

— Ты вторая женщина, которую я привёл в свой дом.

— Кто был первой? — спросила Валерия, прильнув щекой к груди Виктора.

— Моя бывшая жена, но я не любил её. Это был брак по договорённости между нашими отцами. К счастью, наш брак быстро развалился, — рассказал Губернев, мысленно жалея, что потушил сигарету. В данный момент очень хотелось затянуться еще раз, чтобы перекрыть боль серым дымом горького никотина.

– Как-то это не по-человечески, — осуждающе нахмурившись, она положила вторую ладонь Виктору между лопаток и начала ласково водить по коже кончиками ногтей.

— Да, но зато у меня появился сын, — лицо Виктора озарила светлая улыбка.

Он отлично помнил Ваню, когда тот был ещё совсем маленьким, и хранил на рабочем столе пару фотографий. На самом большом из них Губернев держал четырёхлетнего сына на руках. Фото было сделано в Ялте, откуда пришлось поспешно уехать из-за работы. Впрочем, как и всегда. От этого понимания улыбка снова сошла с лица, потому что то время, когда его мальчик был ярче солнца и имел в глазах море детского обожания, уже не вернуть. Однако даже с этим имелась хорошая новость.

– А уже из-за него в моей жизни появилась ты. Это того стоило.

– Очень интересная цепочка длиною в несколько лет.

– Именно в такие моменты я начинаю верить в судьбу, — Виктор невесомо коснулся губами русой макушки и прикрыл веки, наслаждаясь ароматом шампуня и теплом её тела.

– Кстати, о сыне. Ты готов? — спросила Валерия, давно сняв запрет с данной темы. В один момент это стало личным и для неё тоже.

— Не очень, но я уже знаю, о чем с ним говорить. Знаю, за что стоит извиниться.

Виктор действительно еще не готов. Не смотря на регулярное посещение психотерапевта, к которому он начал ходить, благоразумно выполняя рекомендацию Валерии, и осознание проблемы, перед Ваней он снова и снова терял терпение и срывался на привычный патерн. Снова кричал, снова обвинял в неблагодарности, снова пытался вернуть его послушание и любовь через отобранные "игрушки". Снова хотел всецело контролировать, снова хотел получить то, что Ваня не мог ему дать, просто потому что он не был своим отцом и упрямо не хотел таковым быть. Виктор прекрасно знал об этом, и именно это желание сына било по нем сильнее всего, беспрепятственно попадая прямо в сердце. Но, главное, что первый шаг в виде осознания проблемы и её главной причины уже позади. Впрочем, как и завтрак, но в другом, более приземленном смысле. Стояло себе на столе и остывало. Чтобы не испортить старания повара, они в тот же момент решили пройти к столу и взяться за пышный омлет с сыром.