Ангел - мститель

Мой ангел закрыл глаза и какое-то время сидел совершенно неподвижно и молча. Когда он их вновь открыл, мне стало не по себе. Такого бешенства я у него на лице не видела с того момента, когда ему пришлось меня на такси догонять после того, как я его к Марине приревновала. О Господи, Марина...

– Поехали, – отрывисто бросил он. – Ты узнала, где она?

Я молча кивнула.

– Хотя подожди... – Он глянул на часы. – Уже поздно – может, дома останешься? Я тебе сразу же позвоню.

– Нет! – завопила я, сорвавшись с места и кинувшись к выходу из кухни. Да кто же тут стул так по-дурацки поставил?

Он поймал меня в полете – мгновенно оказавшись рядом, подхватив меня в последний момент под руку и отшвырнув ногой в сторону злополучный стул. Затем он развернул меня лицом к себе, взял за плечи и чуть наклонился, пристально всматриваясь мне в глаза.

– Спокойно, – медленно и раздельно проговорил он. – Сейчас – спокойно. Сейчас мы едем в больницу, там все узнаем, и все будет хорошо. Это я тебе обещаю. – На последних словах сдержанность его дала трещины, через которые с отчетливым шипением прорвалось печально знакомое мне рычание.

Как только мы спустились на улицу, он вдруг остановился прямо на крыльце подъезда.

– Подожди здесь, – сказал он, все также откусывая слова, – я сейчас машину разверну.

Я чуть было не возмутилась – с каких это пор машину со мной внутри нельзя разворачивать? Не настолько я уж и поправилась, чтобы неподъемным грузом оказаться! Но возмущение благоразумно отказалось выходить наружу. Когда у него вот так ноздри начинают раздуваться, лучше красную боевую тряпку из кармана не вытаскивать. Для сохранности. А то нечем размахивать будет, когда он опять в свою благодушную невозмутимость погрузится.

Он уже решительно направлялся к машине, даже не оглянувшись, чтобы убедиться, осталась я на месте или нет. Я решила и этот факт оставить без ответа – в конце концов, сейчас время важнее выяснения, с какой это стати он ни с того ни с сего опять раскомандовался. Вот пусть только с Мариной все обойдется, потом... Господи, честное слово, я и потом ни словечком не упрекну твоего посланника – только сделай так, чтобы у Марины все хорошо закончилось!

Вот и его сдержанность, похоже, оказалась простым фасадом – а внутри, как и у меня, все в тугой узел скручивалось. Машину он разворачивал такими рывками, что постоянно мимо подъезда промахивался – раза три туда-сюда катался, резко тормозя. Наконец, попал – и, перегнувшись через пассажирское сиденье, молча открыл мне дверцу машины.

Когда я умостилась рядом с ним, он, видно, уже понял, что – прежде чем отправляться в путь – нужно взять себя в руки.

– Сейчас, еще минуту, – бросил он мне, вновь закрыв глаза и вцепившись обеими руками в руль.

Я молчала, чтобы дать ему время успокоиться – а то в таком состоянии на дорогу выезжать... Вспомнив его переходы в невидимость на самой заре нашего общения, я принялась мысленно считать. Обычно он назад ко мне на двадцатом счете возвращался...

На сей раз он очнулся, когда я в уме уже за сотню перевалила.

– Нет, они меня таки доведут, – поворачивая ключ зажигания, тихо пробормотал он. С такой яростью, что я чуть было не предложила ему сделать еще одну попытку прийти в себя.

Но мы уже тронулись с места. До самой больницы я сидела тихо, как мышка – лишь бы он от дороги не отвлекался.

И потом – меня всегда больше устраивало, когда он кричит. Уж куда больше, чем это его недавнее самовлюбленное... самодовольство, которое уже заставило меня усомниться, что он вообще хоть что-то вокруг себя замечает. Но когда в нем кипело нечто такое... Кипело – и, разумеется, требовало выхода. Желательно в виде люка в крыше. Чтобы со всего размаха обрушиться оттуда на опрометчиво пожелавшего глянуть через этот люк на звезды.

Вот в такие моменты я однозначно понимала, что любопытство нужно держать в узде. Или соорудить сначала надежные строительные леса – чтобы было по чему, дернув за ручку, вовремя в сторону метнуться. И наблюдать за стихией с безопасного расстояния.

Когда мы подъехали к больнице, я робко заметила: – Светке нужно позвонить.

– Нечего ей, на ночь глядя, с дачи ехать, – решительно покачал головой он. – Завтра позвоним. Пусть хоть она до утра не волнуется.

В холле он сразу же направился к справочному окошку. Выяснив, что Марина находится на первом этаже, в реанимационном отделении, он молча кивнул и отвернулся, выискивая глазами выход из холла в коридор.

– Приемные часы уже давно закончились! – заверещала девушка в окошке. – А в реанимацию вообще нельзя!

Он медленно повернулся к ней и несколько мгновений внимательно ее рассматривал.

– Ну, не положено же! – сразу сбавила она тон. – Разве что в коридоре... У нее и так уже двое...

– Мы тоже. В коридоре. Побудем, – не повышая голоса, отчеканил он, и девушка, вздохнув, махнула рукой.

Палату, в которой находилась Марина, мы нашли не сразу – пришлось дважды за угол сворачивать. Спросить было не у кого – коридоры по ночному времени оказались пустынными, хотя за отдельными дверьми слышались признаки жизни. Я уже открыла было рот, чтобы предложить поискать за одной из них кого-нибудь из персонала, но потом передумала. Еще выгонят – уж лучше мы как-нибудь сами, тем более что ангел мой шел с таким видом, словно был готов лбом протаранить любое препятствие на своем пути. Даже если оно облаченным в белый халат окажется.

После второго поворота он вдруг замер, прищурившись и заиграв желваками. Я тут же взяла его под руку... очень крепко... в стране и так медицинских кадров не хватает... и только за тем заметила, что в коридоре перед нами, напротив одной из дверей, стоит, привалившись к стене и сложив руки на груди, какой-то... Нет, не человек – это был Стас.

– А-а, вот ты где, – процедил мой ангел сквозь зубы, подходя к нему.

– А где же мне быть? – мрачно отозвался тот.

Мой ангел смерил его тяжелым взглядом и, не сказав больше не слова, открыл находящуюся напротив дверь. Я тихонько протиснулась вслед за ним. Стас, к моему удивлению, последовал за нами – словно укрываясь за спиной моего ангела.

Марина была в палате одна. В смысле, из больных – там еще две кровати было, но они пустовали. И хорошо, что пустовали – иначе я бы ее сразу и не узнала. Не то, чтобы ее лицо было как-то изуродовано – по крайней мере, на его левой, обращенной ко мне стороне даже синяка не было – но такого спокойного, отрешенного выражения на нем я еще никогда не видела.

Обычно при упоминании имени Марины у меня перед глазами вставали прищуренные, сосредоточенные глаза, чуть изогнутые в насмешливой полуулыбке губы и ощущение волной бьющей во все стороны энергии. Сейчас же в этой комнате было как-то слишком спокойно. И тихо – только какие-то приборы возле ее кровати попискивали.

И только потом я заметила, что там находится еще одна женщина – мать Марины. Она сидела на стуле, в углу, сложив руки на коленях – настолько неподвижно, что на ней даже взгляд не задерживался, как на предмете интерьера.

– Вера Леонидовна! – бросилась я к ней. – Господи, как она?

– Ох, не знаю, Танечка, – тихо ответила она. – Врачи говорят, что состояние серьезное – много внутренних повреждений. Но надежда есть. Надежда есть, – повторила она, как заклинание.

– Как это случилось? – подал голос мой ангел.

– На «Скорой» сказали, что у нее тормоза отказали, – монотонно, словно не в первый раз, заговорила Вера Леонидовна. – Я уж не знаю, как – она с машиной всегда внимательная была. Утром на работу выехала и... Ее на встречную полосу вынесло – хорошо хоть машин много было, не быстро они ехали. И ударило ее в пассажирскую дверь, а потом еще сзади... – По щекам у нее тихо поползли слезы.

– Вера Леонидовна, что мы можем сделать? – Я еле протолкнула эти слова через комок в горле.

– Не знаю, Танечка, – вздохнула она, утирая глаза. – Врачи говорят, что делают все, что могут. Нужно ждать. Организм, говорят, молодой, сильный, должен справиться.

Дверь в палату вдруг распахнулась, и в ней показалась пожилая женщина в белом халате.

– Это что здесь за собрание? – с порога зашипела она. – А ну, марш отсюда! Это вам реанимация или что? Одну пустили, так за ней целая делегация уже набилась!

Мой ангел резко повернулся к ней, но я успела схватить его за руку.

– Идем, в коридоре побудем, – тихо сказала ему я. – Раз нельзя – значит, нельзя. Все равно от нас здесь толку никакого.

– А двоим можно? – отрывисто спросил мой ангел медсестру. – Нельзя же пожилого человека, – он мотнул головой в сторону Марининой матери, – одного в таком состоянии оставлять.

– Только в сторонке! – ворчливо согласилась медсестра. – И разговаривать шепотом. Ей сейчас любое беспокойство противопоказано. Полный покой.

Мой ангел перевел на меня тяжелый взгляд.

– Мы пойдем пока, – покосился он на не проронившего ни единого слова Стаса, – ... с врачами поговорим.

Я кивнула, усаживаясь рядом с Верой Леонидовной. Пока ангелы где-то с кем-то консультировались, она рассказывала мне о детстве Марины, о ее школьных годах, об отношениях в их семье. У меня даже сложилось впечатление, что она не ко мне обращалась, а к какой-то высшей силе – убеждая ее, что такого замечательного человека, как ее дочь, просто нельзя в самом расцвете жизни лишать.