Ангел - мститель

Заснула та, которую позже назвали Мариной, далеко не сразу. И когда сон все же пришел к ней, он не принес с собой ни покоя, ни отдыха. Ей снилось, что она идет в бесконечной человеческой колонне мимо высокого серого забора. И точно знает, что их ведут на расстрел. В последнее время ей часто снился этот сон – потому, наверное, что по телевизору чуть ли не ежедневно шли фильмы про войну. Обычно в этом сне рядом с ней были дети – и всю ночь она отчаянно искала хоть какое-то укрытие, в котором можно было бы спрятать их, просыпаясь утром в холодном поту.

На этот раз, однако, она точно знала, что дети находятся в безопасности. Муж успел вывезти их куда-то, а за ней вернуться почему-то не смог. В этой огромной толпе вокруг нее вообще не было ни одного знакомого лица. Но в заборе время от времени начали появляться дырки – даже не дырки, а так – узкие щели, в которые едва-едва протиснуться можно было. Она начала потихоньку пробираться между людей поближе к забору, чтобы вырваться на свободу через ближайшее открывшееся отверстие. Она точно знала, что ей нужно непременно вернуться к детям, разыскать их, где бы они ни были – потому что без нее они совсем пропадут. Но окружающие ее со всех сторон безликие люди хватали ее, отталкивали от забора, втаскивали назад в толпу, шипя ей в ухо, что если она сбежит, то их всех расстреляют прямо на месте.

Проснувшись, она не сразу поняла, что это был всего лишь сон. Ее так и подмывало вскочить и бежать куда-то – она только никак не могла понять, куда. Придя, наконец, в себя, она с облегчением перевела дух. Ну, понятно – девять часов! В такое время в обычную субботу она уже два часа, как на ногах должна быть – вот подсознание и начало ее пинками назад, в привычный ритм жизни загонять.

Что же, не судьба ей, видно, из него вырваться. Не нужно теперь ни прическу делать, ни краситься, ни наряды выбирать... А чем тогда заняться? В голове у нее мгновенно возникла мысль об уборке – суббота все-таки. И справится она быстрее, когда дети под ногами путаться не будут, и перенести наведение чистоты некуда – завтра придется с ними целый день уроками заниматься.

А вот голову вымыть нужно! Прямо после уборки. Крутиться она не будет – значит, высохнут волосы быстро, как раз к тому моменту, как ей выходить нужно будет. Пусть даже не останется она на празднование, нехорошо все же полной замухрышкой на глаза старым знакомым показываться.

Она решила последовать совету мужа и приехать в столовую заранее, к четырем часам. Вне всякого сомнения, он лучше нее в таких вещах разбирается – если сказал, что организаторы всегда раньше на месте собираются, значит, так оно и есть. И, в целом, все очень даже неплохо складывается: с одной стороны, она не нарушит данное ему слово; с другой – успеет хоть с кем-то часик поболтать, а может, даже и увидеть всех. Кто не опоздает, конечно.

Тихий внутренний голос охотно подхватил ход ее рассуждений. «Вот видишь, – с удовлетворением заметил он, – душевное спокойствие не определяется никакими внешними факторами. Все зависит от твоего собственного, внутреннего настроя. Пару часов упрямого настаивания на своем вовсе не стоят недельных скандалов и напряжения в доме. Ты же сама прекрасно знаешь, что дороже семьи у тебя никого нет – вон даже во сне о детях беспокоилась. Упорствовать нужно в серьезных делах – как с этой Аллой, например – но даже и в них , как ты заметила, всегда можно найти мирное решение».

Она тоскливо выслушала его тираду и, чтобы избавиться от продолжения обычных заунывных наставлений, пошла звонить матери.

– Мам, привет, как там дела? – начала она без особого вступления. – Как детвора?

– Да вот проснулись уже, умываются, – голос матери звучал как-то напряженно, – сейчас завтракать будем.

– Они тебя, что, уже совсем замучили? – догадалась та, которую позже назвали Мариной.

– Да не так, чтобы очень, – уклончиво ответила мать, – но после завтрака мы, наверно, пойдем куда-нибудь, погуляем, а то они мне дом разнесут.

– Мам, ты знаешь... – Та, которую позже назвали Мариной, вдруг поняла, что если она произнесет сейчас то, что собирается, назад дороги уже не будет. Сделав глубокий вдох, она продолжила: – Я сегодня... никуда все-таки не пойду. Только отвезу деньги, которые мне поручили собрать, и к шести у тебя буду.

– Правда? – Голос матери заметно повеселел. – Это ты, дочка, хорошо решила. А то я все места себе не найду – все хожу вот и думаю, каким боком тебе эта блажь может вылезти.

– Вот и не думай больше, – устало сказала та, которую позже назвали Мариной. – Все у меня будет тихо, мирно и спокойно – как всегда.

– А ты не расстраивайся, – тут же уловила мать ее настроение. – Ты ведь на самом деле хочешь тех увидеть, с кем училась – а они все изменились, так же, как и ты. Из такой встречи одно разочарование может выйти.

– Хорошо, мама, я поняла. – Той, которую позже назвали Мариной, не хотелось сейчас слышать ни рассуждения о приоритетах, ни похвалы своему здравомыслию, ни мрачные прогнозы в отношении того, что все равно уже не произойдет. – Детям передай, пожалуйста, что я раньше приеду, ладно? – попросила она напоследок и положила трубку.

Пора было приниматься за уборку. Руки сами собой взялись за привычное дело, а из головы у нее никак не шли последние слова матери.

А ведь, действительно, чего она так ждала от этой встречи? Сначала ей казалось, что интересно было бы посмотреть, что из кого вышло. Она внимательно прислушалась к себе и покачала головой. У нее мелькнула мысль, что за эти десять лет многие из них вполне могли растолстеть, полысеть – одним словом, превратиться в эдаких важных дядек и теток. От представшей перед ее мысленным взором картины ее даже смех разобрал. Слушать, кто чего в жизни добился, ей тоже не очень хотелось. Нет-нет, ей и самой было, чем похвастаться, но – положа руку на сердце – как-то неудобно было. Все изменения к лучшему в ее жизни были делом рук ее мужа, а вот сама она... Ни в науке ничего не достигла, ни по общественной линии ничем не выделилась; ничего не создала, ничего в мире повидать не сумела... Двое детей, конечно,... так ведь у всех наверняка уже дети есть.

Она вдруг поняла, что на самом деле ей действительно хочется вернуться в прошлое – вновь ощутить ту атмосферу равенства, взаимовыручки и безоговорочной уверенности в собственном всесилии и непобедимости, с которой она – впервые в жизни – столкнулась, попав в институт.

До тех пор ее всегда учили, поучали и советовали. Как мать, так и учителя. Ей рассказывали, как нужно поступать в любой ситуации в жизни, объясняли, к чему приводит излишняя самоуверенность, и раз за разом повторяли, что человек для того и приобретает жизненный опыт, чтобы передавать его следующим поколениям. Она слушала и изо всех сил старалась следовать полученным советам. С одногодками она мало общалась – те все время против чего-нибудь бунтовали, что казалось ей верхом неблагодарности и самонадеянности.

До тех пор она всегда была стороной внимающей и ведомой.

В институте же ее, словно подкидыша безродного, подобрали в большую, шумную и немного сумасшедшую семью. В которой каждый жил по-своему, и никого это не волновало – лишь бы другим не мешал. В которой опытом делились на равных, прекрасно осознавая, что оказанная кому-то сегодня помощь завтра вернется к тебе от третьего человека – и потому не стеснялись эту помощь просить.

И вдруг оказалось, что и ей есть, чем с другими поделиться. В жизненных вопросах ее одногруппники, живущие совершенно самостоятельно вдали от семьи, были намного опытнее, но в учебе мало кто из них мог с ней тягаться. К концу того первого колхоза она прониклась особой симпатией к трем Ша – Саше, Даше и Наташе – и после него весь семестр с удовольствием объясняла им, как делать рассчетки и составлять из первоисточников рефераты. Правда, когда перед первой сессией они попросили у нее конспекты, чтобы переписать их, она слегка оторопела. Со школы в голове у нее засела мысль, что каждый учится для себя. Но просьба прозвучала так непосредственно, словно речь шла о ложке соли для супа, что ей и в голову не пришло отказаться.

После успешно сданной сессии девчонки провозгласили ее непревзойденным мастером создания идеальных шпаргалок и тут же заключили с ней бартерное соглашение: она на всех лекциях пишет – под копирку – два конспекта, они выстаивают за нее очереди в библиотеку и студенческую поликлинику. За пять лет это соглашение разрослось в сложную, густо-разветвленную сеть взаимных услуг с большей частью ее группы. И за все это время она ни разу не почувствовала себя в нем ни благосклонно одаривающей, ни унизительно выпрашивающей стороной. Любая просьба не сопровождалась – предварялась предложением помощи. И она ощущала себя равной среди равных, каждый из которых знает нужды другого и не скрывает своих.

Кстати, в том списке номеров телефонов, который продиктовала ей Лиля, не оказалось ни одной Ша – а ведь до нее как-то дошли слухи, что все они, отработав положенные по распределению три года, так или иначе оказались в ее родном городе. Странно. Не было, впрочем, в том списке и тех, от кого и дошли до нее эти слухи – несколько бывших одногруппников связывались с ней пару раз после окончания института. Она нахмурилась. И парней в том списке было всего двое – как раз тех, кто в институте почти не обращали на нее внимания.