Ангел - мститель

Татьяна выпорхнула из офиса одна, юркнула ко мне в машину и тут же заявила, что очень есть хочет – поэтому поехали побыстрее домой.

За всю дорогу я не задал ей ни единого вопроса. Она мне возможности такой не оставила – тарахтела, как заведенная. Интересовалась, что мне рассказала Галя (дословно!) и немедленно принималась сравнить это (вслух!) с тем, что та поведала ей – и, разумеется, намного раньше. Сыпала предположениями о том, что могло подтолкнуть Галину мать к сделанным ею выводам, и немедленно принималась аргументировать каждое из них, как будто я спорил. А я не спорил – я терпеливо ждал, когда элементарная вежливость потребует, чтобы она тоже поделилась со мной плодами своего обеденного времяпрепровождения. Наивный. Если вежливость что-то и требовала, то Татьяна ее определенно не расслышала.

Дома она, наконец, притихла. Наглухо притихла – опасливо поглядывая на меня. Ага, похоже, дело еще хуже, чем я думал – он и в обращении к карателям ей признался, и еще и попросил меня как-то к этому подготовить. Ну, правильно, чего мелочиться – одних ангелов в колонну по четыре строить – пусть и люди за него потрудятся, пока он очередную новую программу осваивать будет.

Я понял, что невидимость меня завтра не остановит. Подзатыльник отвешу, как только в офис зайду – пусть окружающие думают, что он к экрану склоняется. Раз за разом.

– А что тебе удалось у Тоши узнать? – неторопливо спросил я, старательно растягивая губы в ободряющую улыбку.

– А чего ты уже злишься? – тут же перешла в нападение она.

– Ну, что ты – я совсем не злюсь! – еще шире улыбнулся я, выставив напоказ крепко сжатые зубы.

– Не злишься? – подозрительно прищурилась она. – Вот и хорошо, что не злишься! Потому что ты сам во всем виноват! И я тоже. Мы с тобой опять бросили его одного, без совета и поддержки... Вот он и пытался сделать, что мог... И хотел, между прочим, как лучше... А ты сам всегда был сторонником неординарных решений... И сам рисковать никогда не боялся... И если у него что-то не совсем получилось, это еще не повод на него орать! Вот.

– Татьяна... – осторожно произнес я, испытывая непреодолимое желание ощупать волосы на затылке – с чего это они зашевелились? – Давай снова с самого начала начнем, ладно?

– Ладно, – согласно кивнула она. – Обстановка у них в доме накалилась до невозможности. Галя очень расстраивалась. А ей это очень вредно. Только на работе и могла немного отдышаться. А впереди – декрет. Когда ей придется целый день один на один с матерью оставаться. А Тоша – на работе, успокоить ее только вечером и сможет. Настраивать Галю на перепалки с ней он категорически отказался. А внушить ее матери ничего не мог. Возникла мысль, чтобы он попробовал воздействовать на ее религиозность. Если за каждым ее выпадом в его сторону какая-нибудь мелкая неприятность произойдет, она просто не сможет не увидеть в этом знак высшего неодобрения. Вот только она смогла... не с той стороны все увидеть.

– Так это он – домовой? – ахнул я, не зная, то ли меня от хохота затрясло, то ли от отчаяния.

– Ну да, – неловко дернула плечом Татьяна. – Согласись, стоило попробовать...

– Попробовать? – взвыл я. – Попробовать?! А может, стоило сначала со мной посоветоваться? Прежде чем чистейшим дилетантством заниматься? Да он же себя на века вечные на посмешище выставил – ангел в роли нечистой силы! И хорошо еще, если только этим обойдется! Я ведь ему предлагал – сам! – организовать временный контакт с ее матерью, чтобы он ее убедил, профессионально убедил, что его присутствие – в Галиных интересах.

– Да он уже тогда боялся, что так только хуже сделает! – заверещала Татьяна. – Что она окончательно решит, что это бес ее путает!

– Раньше бояться нужно было! – отрезал я и вскочил с табуретки – усидеть на месте у меня уже сил не было. – Позора и дискредитации! Да как ему такое только в голову пришло? Откуда у него мысль только такая возни... – Я замер на месте, уставившись на Татьяну. – У кого возникла эта мысль? Кто ему предложил Галю против матери настраивать?

– Это неважно, – вновь затараторила Татьяна, и, размявшись, мои волосы начали медленно, но решительно вставать дыбом. – Главное – я уже придумала, что делать. Галя немножко у меня на квартире поживет – Тоша сможет в видимости остаться и будет ей помогать и присматривать за ней, как и раньше, а ее мать постепенно успокоится и поймет, что домовые только там появляются, где люди скандалят... – Робко глянув на меня, она нерешительно улыбнулась.

– Татьяна, – тихо и отчетливо проговорил я, глядя на нее в упор, – если это ты опять взялась парня с толку сбивать... своими... чисто человеческими идеями... Мы же с тобой договаривались! Я же тебя просил – никаких больше секретов, никакой больше самодеятельности!

– Да при чем здесь я? – с обидой воскликнула она. – Я сама все подробности только сегодня узнала – так же, как и ты! Вместо того чтобы похвалить за то, что я так быстро выход нашла... – Она отвернулась, поджав губы.

Я почувствовал, что у меня пол уходит из-под ног.

– Татьяна, пожалуйста, – попросил я, подходя на всякий случай поближе к столу, – скажи мне,... я знаю, что ты знаешь... кто его на этот бред надоумил?

– Марина, – с обреченным видом выдохнула Татьяна.

Я рухнул на табуретку.

А ведь действительно – я во всем виноват. Почему я тогда, в самый первый раз, не поставил Стаса в известность о ее самоуправстве? Почему я решил, что ей моего предупреждения окажется достаточно? Когда это для нее мои слова хоть какой-то вес имели? Или вообще хоть чьи-то? А теперь выходит, что она уже так разошлась, что ее не предупреждать – на нее наручники надевать нужно, кандалы. И не дай Бог права ее при этом зачитывать...

– И не надо на меня так смотреть! – уже пришла в себя Татьяна. – Я же вижу, что ты уже обвинительную речь в уме составляешь. Марина – не то, что мы с тобой; она умеет даже среди всех своих дел о других не забывать... И чувствовать, когда с кем-то несправедливо обращаются... И меры предлагать... Не принимать, – с вызовом добавила она, – а предлагать!

– Ну, на предложения Марины только такой идиот, как Тоша, согласиться может, – не удержался я от сарказма. – Который не научился еще все последствия просчитывать. О Марине я вообще не говорю – ее эти последствия даже не интересуют.

– Ничего подобного! – опять взвилась Татьяна. – Просто никто не мог предположить, что Галина мать настолько суеверной окажется, а вот с моей она прямо в точку попала!

– В какую точку? – спросил я с дрожью в голосе, поняв, что вечер открытий еще далеко не закончился.

– Это она ее с этими... энергетическими познакомила, – с торжеством в голосе объявила Татьяна. – Вернее, меня спросила, не стоит ли ее как-нибудь отвлечь. И вот тебе результат: и нас мать прекратила терроризировать, и сама перестала об одних кулинарных рецептах думать.

– Ты хочешь сказать, – медленно проговорил я, – что мы теперь мотаемся по всем этим выставкам с концертами, художественным чтением занимаемся, йогой... – Нет, это, пожалуй, можно пропустить. – ... вместо того, чтобы отдохнуть и просто побыть вдвоем – благодаря Марине?

– Ну, и что в этом плохого? – запальчиво возразила мне Татьяна. – От ее самодеятельности, как ты выразился, все только в выигрыше остались – тебе самому и живопись, и йога понравились. Но главное – она меня спросила, нужно ли мне то, что она для меня сделать хочет.

– А насчет бабушки она с тобой тоже посоветовалась? – Я решил, что если уж открывать – так все карты. А то, глядишь, еще немного – и Маринин портрет у нас дома в икону превратится.

– Какой бабушки? – удивленно переспросила Татьяна.

– Твоей любимой – Варвары Степановны! – с удовольствием просветил я ее. – Это Марина к ней под видом работника соцслужбы явилась и предложила подать на нас в суд. А перед этим и других соседей обошла, все сплетни собрала. Еще и Тошу пристроила ее сына разыскать, чтобы припугнуть потом бабку, что и его в суд вызовут.

Татьяна помолчала какое-то время, хлопая глазами.

Я тоже ничего не говорил, чтобы до нее, как следует, дошло, чего только можно ожидать от Марины.

Татьяна вдруг прыснула.

– Что смешного? – опешил я.

– Да, Марина, если уж берется за дело, то с размахом, – с восхищением в голосе произнесла Татьяна. – Хотела бы я послушать, как она с ней говорила... И, между прочим, и этот твой пример только в ее пользу говорит – ведь удалось же ей нас с бабушкой помирить. Ненарочито и ко всеобщему удовольствию.

– Ко всеобщему удовольствию?! – взорвался я. – Кто теперь ежедневно по магазинам бегает – Марина? Кто к высокому с прекрасным приобщается в приказном порядке – опять она? Кто Галю с Тошей нашел, куда пристроить, пока ее мать от Марининых гениальных идей вылечиваться будет? А если бы не было у тебя свободной квартиры? А если бы нам с тобой некуда переехать было? К себе бы Марина их пригласила пожить?

– Но ведь люди для того и дружат, – с искренним удивлением ответила мне Татьяна, – чтобы выручать друг друга...

Я понял, что больше мне с ней говорить не о чем. Когда улучшить Татьянину жизнь пытаются ее родители или я – это она называет вмешательством и неуважением к ее мнению. Когда тем же самым занимается Марина – речь сразу же заходит о сплошном взаимопонимании и взаимовыручке. И не важно, что взаимо относится к разгребанию последствий Марининой самоуверенности.

Но должен же кто-то остановить эту авантюристку от борьбы за справедливость, пока она во что-то более серьезное не вляпалась!

Ни с Татьяной, ни с Мариной спорить я больше не буду. А вот разговор со Стасом откладывать больше нельзя.