Ангел - мститель

Никогда прежде она ни с чем подобным не сталкивалась. Мать ее всю жизнь билась, пытаясь свести концы с концами, и на душевные разговоры с дочерью у нее не оставалось ни времени, ни сил. В семье было строгое распределение обязанностей, и пока они неукоснительно выполнялись, о чем было говорить? В школе ее воспринимали как некую физическую данность – всегда во всем правильную и ответственную, но также замкнутую и скрытную. Одно время, пока по литературе Чехова изучали, ее даже прозвали «Человеком в футляре».

А тут ее словно волной подхватило с берега, да и забросило среди игривых барашков – с летящими в лицо брызгами, слепящими глаза бликами солнца на воде – и она вдруг почувствовала, что та мягко, но надежно поддерживает ее со всех сторон.

Однажды приняв ее в свое лоно, великая стихия не отпустила ее и по возвращении в город. Ее не спрашивали, хочет ли она пойти в кино, в лес, на день рождения – ей просто говорили, где и когда все встречаются. И она не просто шла – бегом бежала, впервые почувствовав себя частью большой и дружной компании. Лишь только на время сессии она, как шутили ее одногруппники, «вновь уходила в монастырь» – запиралась дома с конспектами и учебниками, чтобы подготовиться, как следует, к экзаменам. Сдавала она их всегда первой и, выйдя из аудитории, отдавала томящимся в ожидании приятелям конспект, который те тут же раздергивали на шпаргалки.

Все пять лет студенческой жизни прошли для нее как один нескончаемый праздник жизни. И сейчас, в преддверии встречи со старыми друзьями, к ней вернулось ощущение радостного подъема. Муж, похоже, это тоже почувствовал.

– Ты уроки у детей проверяла? – спросил он в пятницу вечером.

– Что? – вскинула она глаза от листка бумаги, на котором записывала, где и когда должна встретиться с ребятами из доверенного ей списка по поводу денег на встречу, а с кем такая встреча уже состоялась.

– Я спрашиваю, ты уроки у детей проверяла? – повторил он.

– Нет, – пожала она плечами, – они же на продленке уроки делают. Учительница там на что?

– У учительницы их там три десятка сидит, – настаивал он, – и ей нет никакого дела, насколько качественно они домашнюю работу делают, лишь бы все написано было.

– А вот и неправда! – возмутилась она. – Елена Ивановна очень внимательно к ним относится...

– А тебе не приходило в голову, – поинтересовался муж, – что ее нужно время от времени контролировать, чтобы внимание ее и дальше не рассеивалось ... из-за недостатка интереса со стороны родителей?

– Хорошо, – вздохнула она, – завтра проверю.

– Ты, что, забыла, – удивился муж, – что завтра мы едем в зоопарк?

– А ты не хочешь сам с ними съездить? – Она запнулась под его внимательным взглядом. – Нам же на рынок за продуктами нужно, а мне потом еще убирать и стирать...

– Ну, уж нет! – широко улыбнулся муж. – Если и поедем, то всей семьей, как договаривались. Давай лучше так сделаем: ты мне напишешь список того, что на рынке купить нужно – я сам туда съезжу, а дети тебе пока убирать помогут. А стирать уже вечером будешь.

Та, которую позже назвали Мариной, остолбенела. В ее семейной жизни никогда не возникало вопросов, кто должен заниматься хозяйством. Она с детства была приучена за домом следить, и просить у мужа помощи ей даже в голову не приходило – не годится мужчине у кухонной мойки в фартуке стоять. Что это на него нашло? У нее промелькнула мысль, что, может, и на него предстоящая встреча подействовала – воспоминания навеяла. Они же с ним вместе учились – там, в институте и познакомились.

Они действительно учились на одном потоке, но в разных группах. Ее группа была настолько сплоченной, что потребности в более широком круге общения практически ни у кого не возникало, но в лицо своего будущего мужа та, которую позже назвали Мариной, узнала намного раньше, чем познакомилась с ним лично.

Он был старше большинства однокурсников – учиться в институт он пришел по направлению со своего завода, на котором успел уже несколько лет после школы поработать. Учился он хорошо – не блестяще, но «хвостов» у него никогда не было – и очень активно занимался общественной работой. Практически ни одно собрание не проходило без его выступления. На трибуне он смотрелся хорошо – высокий, по-спортивному собранный, с широкими скулами и волевым подбородком, он никогда не читал свои речи по бумажке, и слова его были полны уверенности в своих силах и зажигательного молодого задора. Назвать его красавцем было трудно, но лицо его так и просилось на плакат, призывающий молодежь ехать на строительство БАМа.

С преподавателями он общался на равных – не стеснялся задавать вопросы на лекциях, аргументируя их примерами из своей рабочей практики – и не раз случалось, что те первыми подавали ему руку при встрече. С собратьями-студентами он держался ровно и приветливо, но, хотя и жил в общежитии, ни с кем особой дружбы не водил и принимал участие только в заранее запланированных мероприятиях, в течение которых как-то ненавязчиво всегда оказывался на переднем плане.

Та, которую позже назвали Мариной, впервые непосредственно столкнулась с ним во время последней производственной практики. К тому моменту темы будущих дипломов были уже распределены, и ей предстояло заняться изучением способов усовершенствования методов электротермической обработки. Вот для практического ознакомления с оными и направили ее на машиностроительный завод.

Перспектива увидеть своими глазами воплощение выученной на «отлично» теории в настоящем, живом деле привела ее в бурный восторг.

На заводе, однако, выяснилось, что наблюдатели там никому не нужны, в то время как рабочих рук очень даже не хватает. И ее приставили к настоящему станку, на котором настоящие детали подвергались электрозакалке. К концу первого дня у нее чуть не загорелся бак с маслом для охлаждения деталей. К концу второго ей объяснили, что, если она будет ждать, пока бак остынет, у всей смены «сгорят» премиальные. К концу первой недели оказалось, что цех, в который ее определили, работает по скользящему графику, и всю следующую неделю ей придется выходить в ночную смену.

Ночью в цеху народа почти не было. Она судорожно следила за тем, чтобы ни на полшага не отступить от технологического процесса, а то нажмет сейчас не ту кнопку, и все – брак, выход станка из строя, несчастный случай, а помочь-то и некому. Сонливости, которой она так боялась, не было и в помине. Ближе к полуночи к ней подошли двое парней, работающих в другом конце цеха, и сказали, что в отсутствие начальства надрываться вовсе незачем. Поведя рукой в сторону ящиков, накрытых газетой, с незамысловатой едой и пресловутой поллитровкой, они пригласили ее к столу, прямо в лоб заявив, что им очень не хватает теплого женского общества.

Она возмущенно отказалась. Хмыкнув, парни переглянулись – и до самого конца смены то и дело проходили мимо ее станка, обмениваясь громкими репликами о чванливости гнилой интеллигенции, которая настоящей жизни в глаза не видела, а туда же – строит из себя передовика производства. Она работала, не поднимая глаз и делая вид, что за шумом станка ничего не слышит.

Утром она шла к заводской проходной, чуть не плача от усталости, унижения и страха. Просто не выйти на работу она не могла – практику не засчитают. Попроситься в дневную смену – объяснять придется, почему. Зайти в этот огромный мрачный цех следующей ночью... От этой мысли мороз шел по коже.

Возле этой самой проходной она и столкнулась с ним – его тоже на этот завод на практику направили. Увидев знакомое лицо, он приветственно взмахнул рукой, затем вдруг нахмурился и быстро подошел к ней.

– У тебя что-то случилось?

– Нет-нет, просто спать хочется, – ответила она, стараясь изобразить непринужденную улыбку, – я с ночной смены возвращаюсь.

– Тебя в ночную смену поставили? – удивился он. – А что же ты не отказалась?

– Я не знала,... что можно отказаться, – выдавила она из себя.

– Неквалифицированных рабочих никто не имеет права ставить в ночную смену, – уверенно заявил он, и добавил, пристально вглядываясь ей в лицо: – У тебя точно ничего не случилось?

Она помотала головой, сглатывая слезы, и вдруг у нее вырвалось: – Там просто ... очень страшно ... ночью...

– А ну, пойдем, – решительно взяв ее под локоть, он потащил ее в сторону здания заводоуправления.

Там он спросил, где находится некто Николай Степанович, подвел ее к какой-то двери, усадил на стул в коридоре и вошел в ближайший кабинет – без стука.

Она понятия не имела, сколько просидела в этом коридоре – после бессонной ночи глаза слипались, голова туго соображала, и ей постоянно приходилось встряхиваться, чтобы не свалиться со стула. Наконец, он вышел и позвал ее в кабинет. У нее спросили фамилию и номер группы и тут же вручили направление в лабораторию технологического контроля. Там, на знакомых по институту приборах, она и проработала до конца практики.

Несколько раз он заглядывал к ней, спрашивал, как идут дела, не обижают ли студентку-практикантку, и провожал домой. Из чувства благодарности за помощь ей было неудобно отказываться, хотя она уже давно пришла в себя и даже внутренне посмеивалась – ночью, мол, и кошка саблезубым тигром покажется. Кроме того, честно призналась она себе, ей льстило внимание столь выдающейся на факультете личности.

По дороге они много разговаривали. Он вел себя безукоризненно – дружелюбно и внимательно; он не то, что каких-то вольностей, даже комплиментов себе не позволял. Он рассказал ей о своем детстве в маленьком городке, о том, что ему всегда хотелось получить высшее образование, да вот уровень подготовки на периферии не позволил – пришлось, как он выразился, заработать себе право продолжить учебу. Он и ее расспрашивал – о школьных годах, о семье, о друзьях – и выслушивал ее ответы с явным интересом. А ей летом, на каникулах так не хватало уже ставшей необходимой атмосферы дружеского понимания...