Офсайд изгоя

Виктория

Прошла почти неделя с их последней встречи с Дэмианом. График стал убийственным. После изнурительных тренировок отец таскал её по бесконечным светским приемам, приуроченным к грядущему Чемпионату мира в Канаде. Виктория была не просто гостьей – она была «лицом» Академии, золотой надеждой сборной, которую нужно было выгодно продать спонсорам. Из-за этого они с отцом возвращались в кампус далеко за полночь, когда сил оставалось только на то, чтобы смыть макияж и упасть в кровать.

Дэмиан не давил. Он не писал и не искал встреч. Он понимал правила игры: видел её фото в новостях, знал, что она под прицелом камер и отца, и держал дистанцию ради безопасности их общего плана. Его молчание было поддержкой. Кэйден же, напротив, превратился в навязчивую тень. Его звонки и сообщения сыпались непрерывным потоком. Он караулил её у корпуса, долбил в дверь комнаты по ночам, требуя впустить, искал любой повод зажать её в углу коридора.

К счастью, Виктория почти не оставалась одна. Рядом всегда была «свита»: отец, тренеры, журналисты. Это служило живым щитом, не позволяя Уитмору подобраться на расстояние удара. В сообщениях его тон менялся от мольбы до ярости. Он бесился из-за игнора, обвинял её в холодности, а следом клялся, что «всё исправит» и вернет то, что было.

Но Виктория знала: это ложь. Такие, как Кэйден, не меняются. Она знала, что чат со ставками продолжает работать. Пусть тише, осторожнее, без откровенной жести – пока не уляжется пыль от скандала со спонсорами, – но машина по перемалыванию судеб не останавливалась ни на минуту. Кэйден не собирался прекращать игру. Он просто ждал момента, чтобы нанести новый удар...

Сегодня состоялся очередной Благотворительный вечер в честь спонсоров «Айспика». Он проходил в главном банкетном зале Оттавы. Хрустальные люстры, звон бокалов, фальшивый смех и запах денег, настолько густой, что его можно было резать ножом.

Виктория стояла у высокой колонны, чувствуя себя экспонатом на аукционе. Отец выбрал для неё наряд сам. Как всегда. Это было платье в пол из тяжелого, струящегося шелка цвета густой, венозной крови. Оно не оставляло простора для воображения: ткань облегала её фигуру, как вторая кожа, подчеркивая каждый изгиб, каждую линию тренированного тела. Тонкие бретельки врезались в плечи, а глубокий разрез на бедре открывал ногу при каждом шаге, заставляя мужчин провожать её жадными взглядами.

В море черных смокингов и скучных бежевых платьев жен инвесторов Виктория была ярким, кричащим пятном. Невозможно не заметить. Невозможно отвести взгляд. Ее волосы, обычно собранные в тугой спортивный пучок, сегодня ниспадали на плечи идеальной, холодной волной. Платиновый блонд сиял под светом софитов, словно расплавленное серебро. Ни одного выбившегося волоска. Идеальная укладка, залаченная так, что к ней страшно было прикоснуться. Макияж на ней был, призванным скрыть любую эмоцию. Кожа – фарфоровая, сияющая хайлайтером на скулах, словно лед на солнце. Глаза выделены темными стрелками, острыми, как лезвия коньков. На губах – кроваво-красная помада, тон в тон к платью. Она выглядела ослепительно. И абсолютно безжизненно.

Сайлас Сент-Клер подошел к ней, по-хозяйски положив руку на её обнаженную спину. Его ладонь была горячей и тяжелой. Для окружающих это был жест любящего отца. Для Виктории – кандалы.

— Улыбайся, Виктория, – прошептал он ей на ухо, кивая проходящему мимо сенатору. — К нам идет мистер Уитмор. Выпрями спину.

Виктория мгновенно натянула на лицо дежурную улыбку. Ту самую, которую она репетировала перед зеркалом годами. Уголки губ вверх, легкий прищур глаз, вежливый наклон головы.

— Добрый вечер, мистер Уитмор. Она подала руку для поцелуя. Её движения были плавными, отточенными, лишенными резкости. Она держала бокал с шампанским, к которому даже не притронулась, просто как реквизит, чтобы занять руки.

Внутри неё все сжималось от отвращения. Она чувствовала себя дорогой куклой в подарочной упаковке. Отец использовал её красоту и репутацию как гарант надежности. «Посмотрите, какая у меня идеальная дочь. Значит, и мой бизнес идеален». Мужчины вокруг смотрели на неё не как на личность, а как на породистую лошадь. Они оценивали её стать, её «фасад», прикидывали, сколько она стоит. Платье душило. Корсет сдавливал ребра, мешая сделать глубокий вдох. Яркий цвет наряда казался ей мишенью. Ей хотелось смыть этот макияж, сорвать шелк, надеть безразмерное худи Демьяна и спрятаться в темной библиотеке.

— Твоя дочь – настоящее украшение вечера, Сайлас, – цинично заметил один из банкиров, оглядывая Викторию с ног до головы.

— Моя гордость, – ответил отец, сжимая пальцы на её талии чуть сильнее. Виктория не дрогнула. Она лишь сделала глоток теплого шампанского, проглатывая вместе с ним свою гордость и злость. «Смотрите, – думала она, обводя зал ледяным взглядом. — Смотрите на красивую обертку. Вы даже не догадываетесь, что внутри этой куклы тикает бомба, которая скоро разнесет ваш уютный мирок в щепки».

Она поймала свое отражение в зеркальной стене. Красная помада, красное платье. Сегодня она была похожа не на жертву. Она была похожа на знамение. Кровавый рассвет перед битвой.

***

Вернувшись в «Айспик» глубокой ночью, Виктория не пошла в общежитие. Ей нужно было выпустить пар. Сбросить с себя противное ощущение чужих взглядов и фальшивых улыбок, которые душили её весь вечер. Ноги сами понесли её туда, где она могла дышать. На арену.

Она даже не стала переодеваться. Не смыла вечерний макияж, не сняла тесное алое платье, которое возненавидела всем сердцем. Она просто переобулась в коньки, оставив туфли на шпильке валяться у бортика, и вышла на лед.

В это время здесь не было ни тренера с секундомером, ни отца с его амбициями. Здесь не существовало олимпийских программ и правил ISU. Она каталась так, как чувствовала. Виктория закрыла глаза, позволяя телу самому выбирать траекторию. Все движения рождались на ходу, в моменте. Это была не техника – это была чистая эмоция, вырвавшаяся на свободу. Каждое резкое вращение, каждый опасный выпад отражали бурю у неё внутри. В темноте пустой арены, в шуршании шелка и скрежете лезвий, она наконец-то была настоящей.

Первые аккорды Billie Eilish – «Lovely» разрезали тишину. Пронзительная скрипка и тяжелый, мрачный бит. Виктория оттолкнулась.

Сначала она скользила медленно, в такт тягучему голосу певицы. Она обхватила себя руками за плечи, словно пытаясь согреться. Песня была о ледяном одиночестве, и каждое слово откликалось с пустотой у неё внутри. Она была одна. Без отца, который продавал её улыбку. Без Кэйдена. Только холодный воздух и звук лезвий. Ш-ш-ш.

Музыка начала набирать обороты. Голос в динамиках пел о стеклянном сердце и каменном разуме. Виктория ускорила вращение. «Разум из камня» – это то, чему учил её отец. Быть твердой. «Сердце из стекла» – это то, кем она была на самом деле. Одно неверное движение – и она разлетится на тысячи осколков. Она зашла на вращение в заклоне. Её спина прогнулась, мир превратился в смазанное пятно. Злость начала закипать в венах.

В песне наступил кульминационный момент, голоса стали громче, отчаяннее, умоляя разорвать всё на куски. Виктория разогналась через всю площадку. Ей не нужны были баллы. Ей нужно было выплеснуть ярость. Тройной лутц. Толчок был таким мощным, что лед захрустел. Приземление. Жесткое, четкое.

Она перешла в дорожку шагов. Резкую, агрессивную. Она рубила лед коньками, словно пыталась уничтожить эту идеальную поверхность. Её движения были ломаными, полными боли, которую она прятала за маской «Снежной Королевы». Слезы наконец брызнули из глаз, смешиваясь с потом. Она каталась так, будто пыталась сбежать из собственного тела.

Когда последние ноты скрипки растворились под сводами арены, Виктория замерла в финальной позе, тяжело дыша. Грудь ходила ходуном. Руки дрожали. В тишине раздался звук. Не эхо. Хлопки. Медленные, одинокие аплодисменты.

Виктория резко обернулась, едва не потеряв равновесие. В тени трибун, на самом верхнем ряду, сидел человек. Она не видела его лица в темноте, но узнала этот силуэт. Широкие плечи, расслабленная поза. Дэмиан. Он видел всё. Не «программу для судей», а её истерику на льду. Её настоящую.

Виктория выпрямилась, чувствуя, как сердце пропускает удар. Она должна была испугаться или разозлиться. Но вместо этого она почувствовала странное облегчение. Он видел её разбитой. И он всё еще был здесь.

— Пришел вновь поучать? – выкрикнула она, резко тормозя у бортика. Лед захрустел под лезвиями.

— Скажешь, что у меня нет эмоций? Или что я опять деревянная? Она тут же прикусила язык, ругая себя за эту агрессию. Но нервы были натянуты, как струны, готовые лопнуть от любого прикосновения.

Дэмиан медленно поднялся с трибуны. Он не выглядел рассерженным. В полумраке арены его глаза казались черными безднами, которые видели её насквозь. Он видел не капризную принцессу, а девушку, запертую в клетке из золота и обязательств. Он спустился к самому льду, но не перешагнул борт.

— Скажу только, что ты была прекрасна.

Она закусила губу и поддалась еще ближе к нему.

— Сегодня был очередной вечер с отцом? – его голос был тихим, обволакивающим.

— Да. И завтра будет. И послезавтра. Я не могу сосредоточиться, Дэмиан! – её голос дрогнул. — Я никак не помогаю нам. Я просто стою там и улыбаюсь, пока Кэйден продолжает свой бизнес. Я бесполезна!

— Прекрати, – твердо сказал он. — Помнишь, что я говорил? Терпение. Мы не бьем вслепую. Они должны расслабиться, совершить ошибку. Сейчас любые наши улики они уничтожат за час. Нам нужен «железный» аргумент.

Слова о терпении подействовали на неё как красная тряпка. Ей не нужно было терпение. Ей нужно было выплеснуть яд, отравляющий кровь. Чтобы скрыть подступающие слезы, Виктория резко оттолкнулась от борта.

— Я не могу больше ждать! – бросила она через плечо.

Она рванула к центру арены. Её движения были рваными, злыми. Она не каталась – она сражалась со льдом. Вращение. Быстрее. Еще быстрее, до головокружения. Она зашла на прыжок. Флип. В голове был туман. Она оттолкнулась слишком рано, потеряла ось в воздухе. Удар был страшным. Виктория рухнула на лед плашмя, жестко ударившись бедром и плечом. Инерция протащила её несколько метров, пока она не врезалась в борт с глухим стуком.

— Виктория! Парень перемахнул через ограждение, не думая. Его кроссовки скользили по льду, он едва удерживал равновесие, но бежал к ней. Она пыталась встать, но руки дрожали, а из глаз градом катились слезы боли и унижения. Он упал перед ней на колени, хватая за плечи.

— Ты цела? Где болит?

— Пусти! – прошипела она сквозь стиснутые зубы, пытаясь вырваться. — Не трогай меня! Уходи!

— Нет, – рявкнул он, встряхнув её. — Прекрати себя наказывать! Хватит себя мучить!

— Я не могу! – сорвалась она на крик, и этот крик эхом отразился от сводов пустой арены. — Я не могу больше ждать! Я хочу, чтобы они заплатили! Я хочу сбежать, Дэмиан! Меня тошнит от их лицемерия, от собственного страха... Мне так страшно!

Она захлебывалась истерикой, её трясло. Слова превратились в бессвязный поток боли. Дэмиан понял: слова здесь не помогут. Он резко притянул её к себе, обхватив лицо ладонями, заставляя смотреть на себя. И накрыл её губы своими.

Это был не нежный поцелуй. Это был поцелуй-спасение, поцелуй-отчаяние. Жадный, властный, собственнический. Грейвз целовал её так, словно хотел выжечь из неё этот страх, забрать себе всю её боль до последней капли. Он сжимал её талию, прижимая хрупкое тело к своей широкой груди, закрывая её от всего мира своей спиной. Холодный лед под коленями, жар его тела, вкус соленых слез на губах – всё смешалось. Виктория замерла лишь на секунду, а потом судорожно вцепилась в его куртку, отвечая на поцелуй с той же силой. Она тонула, и он был её единственным кислородом. Дэмиан не позволял себе лишнего, его руки были жесткими, но надежными. Он просто держал её, не давая рассыпаться на части. Он был её якорем в этом шторме.

Когда воздуха стало катастрофически мало, он оторвался от её губ, но не отпустил. Он прижался своим лбом к её лбу. Их дыхание смешалось, тяжелое, прерывистое. Виктория все еще цеплялась за его рукава, боясь отпустить. Паника отступила, оставив после себя звенящую пустоту, которую теперь заполнял только он. Дэмиан Грейвз. Его запах, его тепло, его сила. Ей было мало. Ей безумно хотелось потянуться к нему снова, почувствовать вкус его губ, забыться в нем окончательно. Но гордость и страх удерживали её на краю.

— Что мне сделать, Виктория? – прошептал он хрипло, глядя ей прямо в глаза. Его большие пальцы гладили её мокрые щеки, стирая слезы. — Как укрыть тебя от этого? Она молчала, не в силах говорить. — Скажи, что ты не хочешь ехать ни на какой прием, – продолжил он твердо. — И я найду способ, чтобы ты там не появилась. Я украду тебя, запру в комнате, увезу. Скажи, если Кэйден снова подойдет к тебе, и я уничтожу его прямо сейчас, плевать на план. Он сжал её лицо чуть крепче. — Мы теперь партнеры. Сообщники. Доверяй мне. Я не дам тебе упасть.

Виктория медленно выдохнула, прикрыв глаза. Его слова, его близость, его запах – всё это подействовало лучше любого успокоительного. Паника отступила, спряталась обратно в темный угол сознания. Осталась только усталость и глухая боль в ушибленном бедре.

— Ты прав, – прошептала она, всё еще не отпуская его рук. — Мы не можем всё испортить сейчас. Слишком многое поставлено на карту.

Дэмиан кивнул, убирая прядь волос с её лица. — Давай вставать. На льду холодно. Он поднялся первым, осторожно балансируя кроссовками на скользкой поверхности, и протянул ей руки. Виктория ухватилась за него, поморщившись от резкой боли в боку, но сжала зубы, не издав ни звука. Дэмиан легко, словно она ничего не весила, потянул её вверх, ставя на коньки. Он не отпускал её, пока не убедился, что она твердо стоит на ногах.

— Твоя спина...– вдруг спохватилась Виктория, глядя на него с тревогой. Она вспомнила, как резко он спрыгнул с трибуны и бежал к ней, скользя и рискуя упасть.

— Ты как? Тебе нельзя делать резких движений. Грейвз лишь криво усмехнулся.

— Моя спина переживет. Главное, что ты цела.

— Надеюсь, ты ничего не повредил, спасая меня, – проворчала она, но в голосе слышалась благодарность.

Опираясь на его руку, Виктория медленно доехала до бортика. Каждый шаг отдавался тупой болью, но присутствие Дэмиана делало её терпимой. У выхода со льда она остановилась и мягко высвободила свою ладонь из его хватки.

— Спасибо, Дэмиан. За то, что был здесь.

— Я провожу тебя до корпуса, – он уже потянулся за своей курткой.

— Нет, – твердо остановила она его. — Иди к себе. Парень нахмурился, собираясь возразить, но Виктория покачала головой. — Пожалуйста. Мне нужно... мне нужно еще пару минут. Побыть одной, привести себя в порядок, смыть всё это. Я не хочу, чтобы кто-то видел меня такой. Даже ты. Она посмотрела на него умоляюще. — Я справлюсь. Обещаю.

Дэмиан несколько долгих секунд смотрел на неё, оценивая состояние. Она выглядела бледной, растрепанной, но взгляд снова стал ясным. Истерика прошла. Перед ним снова была Сент-Клер, которая собирала себя по кускам. Он понимал это желание – спрятать слабость.

— Хорошо, – нехотя согласился он. — Но приложи лед к бедру. Будет синяк.

Он бросил на неё последний, тяжелый взгляд, полный скрытой тревоги, затем развернулся и направился к выходу из арены. Виктория смотрела ему вслед, пока дверь не захлопнулась, оставив её в тишине. Она была одна. Но впервые за долгое время она не чувствовала себя одинокой.