Тени, Которые Держат Слово
Неделя после инцидента с Лилией Вейн прошла в напряжённом, звенящем ожидании. Я ждала удара в спину — доноса, публичного разоблачения, внезапного ареста. Но удар не пришёл. Лилия исчезла из общего поля зрения. Говорили, она уехала к родным в поместье по срочному семейному делу. Значит, мой шип попал точно в цель. Она испугалась за брата больше, чем возненавидела меня. Это была временная победа. И самая опасная — тихая.
Маркиз Лориан, напротив, стал заметнее. Его взгляд, скользивший по мне в столовой и на лекциях, приобрёл новое качество — не просто высокомерное презрение, а холодный, изучающий интерес. Как будто кто-то нашептал ему, что серая мышка может быть не так проста. Он не предпринимал ничего напрямую, но его тень, казалось, удлинилась и стала нависать над моей.
Каэлен знал. Конечно, знал.
На следующей нашей встрече он, не глядя на меня, бросил, разворачивая новую схему:
— Вейн уехала. Её брат служит в пограничном гарнизоне под началом человека, который должен мне деньги и жизнь. Она будет молчать. Лориан… любопытствует. Его любопытство направлено в безопасное русло.
— Какое русло? — спросила я, хотя боялась услышать ответ.
— Он получил анонимный намёк, что ты — тайная любовница одного из моих низкородных оруженосцев. Романическая история. Банальная, неинтересная для серьёзного расследования, но достаточно пикантная, чтобы занять его мелкий ум сплетнями.
Я почувствовала, как кровь приливает к щекам от унижения. Он превратил меня в предмет пошлых пересудов, чтобы отвести подозрения.
— Ты мог бы придумать что-то… достойнее.
— Эффективность превыше достоинства, — отрезал он. — Ты жива, не под колпаком у Инквизиции и можешь работать. Это максимум «достойного», на который мы можем рассчитывать.
Работа продолжалась. Задания сыпались одно за другим, как удары молота, отковывая из меня тот инструмент, который ему был нужен. Я извлекала компромат из-под носа у начальника городской тюрьмы. Подменяла письма в почтовой карете, следующей в южные провинции. Каждую ночь я выходила в город и каждый раз возвращалась с ледяной пустотой внутри и новым уроком, выжженным в нервной системе: доверять нельзя никому — жалче всего себе, а единственная цель — не сорваться в пропасть на следующем шаге.
И вот — доки.
Порт ночью был другим городом. Городом теней, отливаемых громадными корпусами кораблей, горами ящиков и туманом, пахнущим солью, рыбой и гниющими водорослями. Мне нужно было услышать, какую цену назовут за провоз «особого груза» — якобы специй, а на деле, как подозревал Каэлен, оружия для карманной армии его дяди.
Я устроилась на верхушке штабеля пустых бочек, в идеальной тени от мачты шхуны. Внизу, у причала № 7, собрались трое. Говорили тихо, но ветер доносил обрывки: цифры, даты, имена капитанов. Я запоминала, заставляя мозг работать, как губку.
Именно поэтому я пропустила первый признак — далёкий, приглушённый окрик со стороны ворот порта. Вторым признаком был внезапно оборвавшийся разговор внизу. Контрабандисты метнулись в разные стороны, как тараканы от света.
Третий признак был уже не признаком, а реальностью. Из-за угла склада, с грохотом опрокидывая пустые телеги, высыпал отряд городской стражи в полном доспехе. Не ночной дозор — тяжёлая пехота. Облава.
«На нас», — мелькнула мысль, но тут же сменилась другой, леденящей: «На меня?»
Не было времени думать. Я оттолкнулась от бочек, спрыгнув вниз, в узкую щель между двумя складами. Бежать. Просто бежать. Ноги сами несли по знакомым, выученным за недели маршрутам — от мусорных куч к лабиринту пустых контейнеров.
Я почти вынырнула на свободную улицу, когда из-за угла вышел он. Стражник, молодой, с широким лицом, искажённым азартом погони. Он не ждал, что цель выскочит прямо на него. Но он был профессионалом. Его алебарда, тяжёлая и тупая, описала короткую дугу — не для колющего удара, а для сметающего.
Я успела отпрыгнуть, но не до конца. Полоса лезвия с глухим стуком вошла в наружную часть предплечья, прямо сквозь кожу и тонкую ткань рукава. Боль была не острой, а огромной — тёплой и влажной. Что-то хрустнуло. Не кость, слава всем забытым богам, но что-то.
Я не закричала. Воздух вырвался хрипом. Я рванула руку на себя, и алебарда, зацепившись, вырвалась из рук ошеломлённого стража. Я побежала, прижимая окровавленную руку к животу, чувствуя, как горячая струя растекается под одеждой, прилипая к коже.
Адреналин — великая штука. Он гнал ещё десять минут, пока я не врезалась в решётку потайного входа у старой липы за стеной Академии. Там, в безопасной темноте служебного тоннеля, силы меня оставили. Я опёрлась лбом о холодный камень, глотая воздух, и почувствовала, как мир начинает уплывать в липкую, тёплую муть. Нет. Не сейчас. Не здесь.
Дорога до его покоев превратилась в кошмарный марафон. Каждый шаг отдавался в ране колющей болью. В глазах плыло. Я боялась потерять сознание на глазах у ночного патруля. Какой-то внутренний, почти звериный инстинкт вёл меня.
Когда я наконец постучала в его дверь, это был уже не условный сигнал, а три беспомощных, сползающих удара кулаком по дереву.
Дверь открылась быстро. Он стоял на пороге, в простой тёмной рубашке, без мундира. Его взгляд скользнул по моему лицу — белее лунного света из окна, — потом вниз, к моей руке, где тёмное пятно уже проступило сквозь ткань и капало на каменный пол.
Ни слова. Ни удивления, ни упрёка. Он отступил, жестом указав на высокий стул у камина, где уже тлели угли. Я доплелась и рухнула на него, не в силах больше держаться.
Он закрыл дверь, щёлкнул замком. Потом пересёк комнату, открыл потайной шкафчик и вынул плоский ящик из тёмного дерева — аптечку, но не ту, что была в лазарете. Эта была иной: с инструментами из матовой стали и склянками без опознавательных знаков.
Он подкатил к стулу маленький столик, поставил на него лампу и ящик. Взял мою руку. Его пальцы были сухими и прохладными. Быстрым движением кинжала он разрезал ткань рукава от плеча до запястья. Рана обнажилась — длинная, глубокая рваная полоса, из которой медленно сочилась кровь.
— Глупо, — произнёс он наконец, голос низкий, без интонации.
Он поливал рану из склянки прозрачной жидкостью, которая пенилась и жгла, как адский огонь. Я вцепилась в ручку стула, стиснув зубы, чтобы не закричать.
— Шумно. Заметно.
— В следующий раз… — выдавила я сквозь стиснутые зубы, пока он вынимал из ящика иглу и нить, — …попрошу их резать аккуратнее, ваше высочество.
Он даже не взглянул на меня. Его внимание было целиком на ране.
— Смогла бы сама? — спросил он, уже вкалывая иглу в кожу.
Боль была сконцентрированной, ясной. Гораздо легче, чем тупая агония от удара. Я сфокусировалась на ней, чтобы не отключиться.
— Мой дед научил. Но… — игла вошла снова, я вздрогнула, — …спасибо.
Он сделал ещё три стежка — быстрых и точных, затем отрезал нить. Его движения были выверены, без лишнего усилия, без тени брезгливости или страха. Он делал это так же естественно, как работал с картой или разбирал механизм. Наложил мазь, от которой рана онемела, и стал накладывать тугую, профессиональную повязку.
Когда он завязывал последний узел, его пальцы на секунду замерли. Я подняла взгляд. Он смотрел не на повязку — куда-то в пространство над моим плечом, и в свете лампы я впервые увидела не ледяную маску, а сосредоточенную усталость, врезавшуюся мелкими морщинками в уголки его глаз. Усталость не от этой ночи. От всех ночей. От всей этой бесконечной, одинокой войны, которую он вёл в тени трона.
Он встретился со мной взглядом, и эта тень мгновенно исчезла, смытая привычной сдержанностью. Он отступил, закрыл ящик.
— Бинт не снимать три дня. Руку не напрягать.
Он говорил уже как командир, отдающий приказы. Но в воздухе ещё висело это мгновение — когда между нами не было принца и шпионки, палача и мстительницы. Были просто два человека, испачканные одной и той же грязной войной, один из которых перевязывал рану другому.
Я кивнула, не в силах вымолвить больше ни слова. Слабость от потери крови и сброшенного напряжения накатывала волнами.
— Останься здесь, — сказал он тихо. — До рассвета. Уйти в таком состоянии перед началом обхода — глупее, чем получить это ранение.
Он отошёл к своему столу, оставив меня у потухающего камина с перевязанной рукой и странным, неуместным теплом внутри, которое никак не хотело согласовываться с холодной болью в теле и ледяным ужасом за стенами этой комнаты.
· · · · · ✦ · · · · ·
Тишина в покоях Каэлена была густой, почти осязаемой. Её нарушал только треск углей в камине да лёгкий шелест бумаги, когда он, стоя у стола, просматривал очередной рапорт. Боль в руке притупилась до глухого, терпимого нытья под тугой повязкой. Усталость валила с ног, но сон не шёл. Адреналин ещё витал в крови, смешиваясь с горечью провала и странным ощущением безопасности в самом логове врага.
Я сидела в кресле, слишком ослабленная, чтобы встать и уйти, как приказал бы мне инстинкт. Просто смотрела, как пламя играет на гранях тяжёлого медного подсвечника на каминном карнизе.
— Не копи недовольство, — его голос прозвучал неожиданно, но без упрёка. — Это отравляет кровь. И без того испорченную.
Я повернула голову. Он не смотрел на меня, его пальцы перелистывали страницы какого-то отчёта.
— Я не коплю. Я считаю, — отозвалась я, и голос прозвучал сипло. — Стоимость ошибок.
— Арифметика полезна. Если не зацикливаться на прошлом счёте.
Он отложил бумаги и подошёл к высокому книжному шкафу, встроенному в стену рядом с камином. Его пальцы скользнули по корешкам, останавливаясь на одном — толстом, в потёртой коже тёмно-синего, почти чёрного цвета. Он вынул книгу и, не глядя, протянул её мне.
Я взяла её свободной, левой рукой. Книга была тяжелее, чем казалась. На обложке, вытесненный почти стёршимся серебром, был символ: круг, пересечённый падающей звездой. Тот самый. Печать Странников Бездны. Под ним — выцветшие буквы: «Хроники Пограничья: Род Странников. Том IV».
Что-то сжалось у меня внутри. Я открыла её. Пахло старым пергаментом, пылью и… полынью. Кто-то хранил её с травами. На первой же странице была закладка — узкая полоска тёмно-серого шёлка. Я раскрыла книгу на помеченной странице.
Глава: «Ритуалы сдерживания и упокоения. Практики умаления Эха Бездны».
Я подняла на него взгляд. Он вернулся к столу, снова погрузившись в бумаги, будто только что передал мне отчёт о запасах провианта.
— Зачем? — спросила я тихо. — Чтобы я знала свои слабые места? Чтобы ты знал, как лучше сломать, если я выйду из-под контроля?
Он не сразу ответил. Дошуршал страницу, поставил пометку на полях острым серебряным карандашом.
— Чтобы ты знала, что за сила была в твоей крови, — сказал он, всё так же не глядя на меня. — Мои инструкторы учили меня: чтобы победить врага, нужно понять его мотивы, его силу, его слабости. Но есть иной подход. Чтобы обратить врага в союзника, нужно дать ему понять его собственную ценность. Знание — оружие. Иногда — единственное, что остаётся, когда клинки ломаются, а клятвы рассыпаются в прах.
Он наконец поднял глаза. В них не было ни вызова, ни жалости. Был холодный, безжалостный расчёт.
— Ты хочешь мстить за род, о котором почти ничего не знаешь, кроме боли. Это сентиментально и неэффективно. Месть, основанная на невежестве, слепа. Она бьёт мимо. Я даю тебе прицел.
Я смотрела на книгу в руках. На знакомые, но полузабытые символы, на описание ритуалов, которые проводил мой дед, а до него — его отец. Это было не просто знание. Это была часть меня, вырванная и заключённая в кожаную обложку. И он просто… отдал её.
— Почему ты это хранил? — выдохнула я.
— Потому что всё, что уничтожил мой отец, имеет ценность, — коротко ответил он и снова склонился над картой. Разговор был окончен.
Я сидела ещё какое-то время, перелистывая страницы левой рукой. Текст был сложным, наполненным терминами, которые я слышала лишь в обрывках детских воспоминаний. Потом, когда огонь в камине стал угасать, а он, кажется, забыл о моём существовании, я встала. Голова закружилась, но я удержалась.
— Я пойду, — сказала я.
Он кивнул, не отрываясь от работы.
Я вышла в холодный предрассветный коридор, прижимая книгу к груди здоровой рукой. Она казалась единственной тёплой и живой вещью в этом каменном мире.
В своей комнате я зажгла свечу и открыла книгу снова. Листала, впитывая строки, искала знакомые имена. И тогда увидела их.
На полях, рядом с описанием древнего обряда «Воззвания к Угасающим Звёздам», аккуратным, чётким почерком, отличным от текста книги, были сделаны пометки. Не цитаты, не исправления. Вопросы.
Рядом с фразой «призывающий жертвует частью своего покоя» было написано:
«Источник силы? Душевная энергия? Жизненная сила? Измеряемый объём?»
На полях главы о сдерживании Эха:
«Цена для кастующего? Накопительный эффект? Деградация связи с реальностью?»
Возле сложной диаграммы потоков энергии:
«Можно ли усилить, перенаправив внешний источник? Через артефакт? Через жертву второго рода?»
Это были не пометки палача, ищущего слабину. Это были заметки стратега, инженера, пытающегося понять принцип работы сложного, древнего механизма. Он не спрашивал: «Как это сломать?» Он спрашивал: «Как это работает?»
Я закрыла книгу, прижала ладони к гладкой коже переплёта. В горле встал ком. Всё это время, пока я видела в нём лишь холодную копию отца-тирана, он… изучал. Сохранял. Пытался понять силу тех, кого его семья уничтожила.
За окном засияла первая, холодная полоска рассвета. Я сидела на своей узкой кровати, книга лежала на коленях, и впервые за долгие годы чувствовала не только пустоту и ярость. Сквозь трещину в броне пробивалось другое чувство — опасное, сложное и невероятно уязвимое.
Не доверие. Ещё нет.
Признание. Признание того, что враг, возможно, не совсем тот, кем ты его считала.