Поэзия общежития

Тексты «В весне» и «Произведеньеце» (названия авторские) были найдены мной, когда я жил в Кампусе ДВФУ ещё на первом курсе, как и большинство первокурсников. «В весне» я нашёл в тумбе на колёсиках, стоявшей под письменным столом. Видимо, автор давно его положил туда и, собираясь, не обратил внимание на бумаги в столе, что могло походить на него, учитывая содержание второго текста. Его же я нашёл за кроватью, запыленным и смятым, словно его туда бросили или заронили случайно. Оба текста, как отмечалось в предисловии, отличаются по манере написания, почерку и, даже могу предположить, что разница у них по времени в год-полтора, потому что почерк из неторопливо-растянутого, более чёткого, превратился во что-то спешащее и небрежное. Как по мне, причина тому выработанная привычка быстро и не обдумывая записывать лекции, чего в школе автору делать не приходилось. Тогда первый текст мне был более понятен, чем второй, тем более что он был конкретнее.

Стихотворение изначальнобыло записано рядом с основным текстом «Произведеньеца». Сначала я ихрассматривал по отдельности, но потом сообразил, что стихотворение – этократкое изложение текста. Поэтому решил включить его в основной текст«Произведеньеца». Упоминаемый Ю. М. Лермонтов в первом тексте и намёки напринадлежность автора к писательству подали мне идею эпиграфа.

Во мне два человека:

один живёт в полном смысле этого слова,

другой мыслит и судит его...

М.Ю. Лермонтов

«Герой нашего времени»

(Часть вторая, II Княжна Мери)

«В весне»

Сегодня солнечно, слякоть и лужи кругом. Приходилось их перепрыгивать, чтобы не отстать от нее, идущей быстрым шагом. Сказать ей было нечего, потому что не знал о чём говорить с ней: её интересов, занятий и окружения. Поэтому пришлось плестись за ней молча, находя особенное удовольствие в перепрыгивании луж. Я сгорал от стыда и неловкости, понимая, что отягощаю её своим преследованием, но и отступиться я никак не мог, ведь подобный случай был до того редок, что я чаще мечтал об этом, чем переживал. А всего лишь была прогулка.

- Сегодня у деда увидел... Он печку топит... Для растопки книги рвёт, газету покупает... Лермонтов там лежал. Когда надо, найти не можешь, а тут печку им топят... Жалко не успел – порвали уже...

Она, обратив внимание на меня взглядом, всё-таки продолжала молчать. А если и говорила, то только для того, чтобы не обидеть меня.

Честно – мне было одновременно скучно рядом с ней и... всё, вроде. Хотелось её как-то задеть, достать, чтобы она взбесилась на меня и что-то высказала. Это было полностью в разрез с тем, о чём я уединённо вздыхал и в мечтах, и в стихах, и даже в прозе. Не было ни непринуждённого, искреннего и доброго смеха; оживлённой болтовни, чтобы только говорить и получать от этого удовольствие, не важно о чём... переглядываться и краснеть... Даже, если бы я и представлял себе лужи и слякоть, то непременно и они бы получились какими-то особенно весёлыми и необычными... даже, наверное, мы поиграли бы, обрызгивая друг друга... Не знаю. Но знаю, что этого не было – и даже рядом. Была слякоть и лужи, из-за которых ноги уже отсырели; был я, который не хотел говорить с ней, внезапно заскучавший при ней; была она, не понимавшая зачем я иду с ней, жалевшая, что не свернула на другую улицу, чтобы не встретить меня (хотя всё было случайно, отчего я был особо требователен к последующему) ... и, наверное, её даже пугало моё молчание. И как бы я не упивался её красотой, ради которой готов был на всё, сегодня я даже не мог смотреть на неё. Мы были абсолютно два чужих человека, случайно встретившихся и идущих в одну сторону. Но приходилось что-то говорить, хотя смысла в этом я не видел, как и во всём том, что делал при ней. Всё было как обязанность, которую я выполнял, чтобы что-то доказать... Я даже не помню, что она говорила мне, хотя в мечтах готов был помнить каждое её слово, потому что голос её, произношение – были великолепны! Но я не помню, да и был какой-то вздор, слова в воздух, в отличие от тех содержательных и чувственных речей в воображении... да и при других она выражалась ловчее. Больше был погружён в себя, постоянно рефлексируя происходящее, одновременно борясь с этим, ощущая, как эти «счастливые минуты» сгорают молниеносно и тут же желая, чтобы всё сгорело с ними.

Так мы и дошли до ворот её дома. Она произнесла какие-то слова благодарности за то, что я проводил её до дома. Как обычно, я решил спросить о новой возможности встречи, только уже спланированной, а значит более спокойной. Тут – «Как обычно!..» - пошли оправдания в виде подготовок к школьным олимпиадам, поездках с родителями куда-то и об усталости. Я ни на что не стал претендовать, особенно зная заранее, что мне ответят (не в первой уже) – и готов был с лёгкой (весьма наигранной) досадой проститься и уйти восвояси. Но в этот раз мне уже надоело одно и тоже, эти «эксперименты» над собой, как я их называл – мне захотелось пожить, сделать что-то резкое, решительное, без взвешивания и подгадываний.

Я спросил:

- Погоди!.. Алина... Вот ты скажи, - я просто хочу узнать, чтобы уже не мучить тебя («да и себя»)... Вообще... ты не против, что я так... Ну, прихожу к тебе, провожаю без спросу?...

Она смотрела на меня, не зная что и ответить. Видно было, что она колеблется. Конечно, не между тем, чтобы кинуться мне на шею и признаться в любви и тем, чтобы отказать мне, чтобы не отягощать меня, опять же во имя любви её ко мне... (Как, вообще, мне приходит это в голову?!)

- Ну-у... Я не знаю, - предсказуемо начала она.

Мне это оттягивание сцены поднадоело, тем более что, я вдруг захотел решительности, к которой был не готов, ожидая положительного результат, каких-то лестных и тёплых слов...

- Я спрашиваю: да или нет? – как-то резко я налетел на неё.

Она сильней смутилась, немного качнувшись от меня, хотя я стоял на расстоянии руки от неё.

- Нет... - произнесла она тихо в свой шарф.

- Что?

- Нет... не надо...

- То есть, - всё?.. – чем-то обозлившись, спросил я, - Ничего не может быть между нами?

Как мне показалось в тот момент, она немного даже зарозовелась.

- Нет...

Мы оба молчали, стоя. В моём восприятии всё происходило с кем-то, но не со мной: я не принимал этой действительности.

- Спасибо, что проводил... - решила робко она добавить.

- А! – ну... Пока! – и я, резко развернувшись, пошёл от неё, не оборачиваясь.

Только зашёл я за угол, тут же обрушился ливень из сожалений, облегчения, злорадства, самобичевания и чего-то ещё... Перескакивая с того, что «наконец-то я свободен» на «зачем вообще я это сделал?! - Кто меня просил!», сожалея о чём-то утраченном. Однако спустя пять-десять минут, я уже придумывал как пойду снова к ней и объясню ей, что она поторопилась, потому что я на неё давил, сам не понимая этого; что нам нужно просто спокойно пройтись и обсудить всё – объясниться, наконец, по-человечески!.. Но для этого нужно было ждать либо вновь такого же необычного случая, либо особенного дня, «когда она не сможет отмазаться» и пригласить, придя к её воротам. Для этого нужно будет последить как её дела, послушать о её планах, когда она будет говорить с одноклассниками...

- «Ничего – разберёмся!»

«Произведеньеце»

(или письмо городу)

Прежде чем я начну повествование, хочу предупредить, что могу, как и многие молодые и начинающие писатели отвлекаться на любопытные для меня мелочи, которые мало что могут объяснить читателю. Всё это от едва осознанного желания воспроизвести всю обстановку, в которой происходило действие, хоть большая часть этой обстановки никак не влияла на ход событий. С другой же стороны я хочу таким образом запечатлеть всё во времени, чтобы оно никуда не уходило от меня впредь. Автобиографичность – само собой разумеющееся. Поэтому читатель должен смириться с тем, что всё будет происходить со мной и для меня... Витиеватость, скученность и сложность повествования – неотъемлемая часть таких произведений. Вот к чему прошу я приготовиться читателя, и что я постараюсь сократить в этом сочинении.

Итак, - начну!

Тогда я мало обращал внимание на погоду (как, впрочем, и теперь), так что не могу подробно расписать, какой она была... Тем более что, это «тогда» сложно уловить для моих целей, т.к. я не могу выбрать что-то определённое для начала повествования: не могу скомпоновать впечатления и воспоминания так, чтобы они выстраивались в одну повествовательную линию. «Зачем тогда начал?» - и проч. Но это я так, из скромности. В самом же деле оглянуться, то моё отношение к жизни и было таким, как и к воспоминаниям: обрывочным, неясным, скомканным и равнодушным. Я, как и теперь относительно воспоминаний, задавался часто вопросом: «Моя ли это жизнь?» Но ответ сам себе не давал, т.к., моя-не-моя, а жизнь шла, и нужно было хотя бы не отклоняться от потока. Она идёт, и я иду... Все ходят, и никто не сидит, не обдумывает пройденных шагов и т.п. А когда? Вечно что-то делай, куда-то иди, чтобы там что-то делать, а после всего ещё и себя домой нужно добрести. Так, порой всплывёт в голове: «А мне это зачем всё?» Задумаешься так... но снова нужно что-то делать-сроки-сроки... Какой-то бред. Вроде двигаюсь, живу, но точно не для себя и не я...

За что трудиться, чего ради?

Зачем дела все проводить?

Но до сих пор не подсказали, -

И я не стану говорить.

Вот так пройдут все дни «златые»:

Все полны горя и труда.

И после, если бы спросили,

Зачем всё это делал я тогда –

Я б ответил: «Попросили...

Ведь вся жизнь моя – не для меня».

Такая вот погода.

С местом действия тоже, конечно, выходят проблемы и все по той же причине. Однако здесь проще: мест особенно много я не посещал, т.к. все «дела» требовали присутствия в трёх-четырёх местах, до которых (это же город, которого я боюсь) нужно было добираться одним и тем же маршрутом. Так что, в одном месте одновременно в моей памяти возникают события, а в другой раз там полная немота и одиночество..., впрочем, почти везде. Жизнь у меня немая, оттого и суетно-шумная. Из всех мест выделяется деревня, сельская местность вообще. Не сказать, что я там преображался нравственно или что-то в этом роде, как у нас клишировано принято. Однако там было проще всего терпеть себя: меньше приходилось суетиться, т.к. темпы жизни в такой местности гораздо меньше городских... да и гостил я там только: не разгуляешься. И чем меньше было суеты и лихорадки, тем проще я начинал относиться к себе, трезвее оценивая свои возможности и силы. И удивлялся, что сил-то у меня много, чем казалось то в городе, хотя приезжал оттуда утомленный ужасно. Видимо, от смены рода деятельности. В городе постепенно зарабатываешь привычку сидеть в одном и делать одно – монолитно: «одинококаменно». А там я и привыкнуть не успевал, и всегда находилось чем заняться: там просторней, видно больше кругом. Хотя во Владивостоке тоже имеется некий простор за счёт сопок: можно заглянуть за дом напротив, а за ним за следующий и, если повезёт, увидеть море...

Наверно, с него – моря - и начну повествование.

Тогда я только приехал во Владивосток, и всё воспринималось как-то вязко и сонно, тревожно. В тот день стояли синеватые тучи на небе, а море было уже холодным и спокойным. Деревья ещё не осыпались, но листва на них медленно зябла и подгнивала. Вдобавок ко всему, шум прибоя... Я специально поставил его в отдельности от первого описания моря, так как прибой – это нечто особенное для меня тогда. Ничто так не заставляло меня тревожиться и злиться. Мне казалось, что море только и ждёт меня, чтобы начать шуршать и чесаться волнами о береговые камни. А ведь я всего лишь хотел поделать «блинчики»! Речка никогда не возмущалась: бль-пок – и она проглотила камень, немного пронеся его течением. Море же начинало сильней и сильней чесаться и шуршать. Ему не нравилось, видите ли! Поэтому я раздраженно кидал камень себе под ноги в волну, которая, ехидно вспенясь, только подползла. - «Получай! – пусть и тебе будет больно!.. Тебе-то что я сделал?!»

И я не сумасшедший, а просто молодой и неопытный на новом месте – это я тогда. Тем более никто не любит, когда к нему лезут в душу, а море вытягивало из меня что-то до невыносимости болючее. И я всё сильней старался спрятать это от него: «Что тебе надо от меня?! Зачем бередишь?» Но оно не прекращало. С одной стороны, я понимал, что морю всё равно на то, что у меня внутри болит и борется, но с другой – это служило сигналом того, что не всё ещё решено во мне окончательно как бы я себя не убеждал всяческими хитросплетениями мысли. Тогда ещё я находил в себе стойкость и смелость, чтобы прислушиваться. Теперь я бегу всего подобного...

Так оглянуться, посмотреть –

Ничего и не увидишь...

Часть захочется стереть -

Одна тоска, одна погибель.

Я долго думал, что оставил там

Своё время «золотое»,

Когда несоразмерные годам

Я мечты и мысли строил.

Как часто нам кажется, что всё уже давно решено нами про нас и наше место в жизни? С одной стороны, всё ясно: окончить это, а за ним то, после чего можно уже и что-нибудь... А с другой стороны одно только «это» длиться бесконечное «долго и насыщенно», что и про «то» забываешь совсем. И все действия, мысли и чувства сводятся лишь к «этому». Но и «это» перестаёт существовать без «то», отчего вся жизнь обращается в ничто, ноль – бесконечность, обращённую в себя... Тогда я начинал бередить своё прошлое, стараясь отыскать в нём причины своего неудовлетворения настоящим днём – и находил. Правда, вся загвоздка была в том, что этого хватало лишь на время или до первой же встречи с прибоем. И я вновь начинал перебирать все «причинно-следственные» доступные моей памяти... пока вдруг не решил, что это бессмысленно. «Зачем искать объяснение в том, чему самому требуется объяснение?» И я отказался от прошлого, вздумав жить «здесь и сейчас» - без «то» и «это». Не сказать, что ни к чему не привело – привело, конечно! - к оседанию пыли привело! И вся эта пыль, которая скапливалась на мне, так как я прекратил всяческую борьбу с прошлым (скажем, когда-то «этим»), лишив себя трезвого понимания настоящего («это»), ну, и забыв совсем о будущем («то»), - она тяготила меня всё больше и больше по мере своего оседания на мне. И хотелось уже истлеть под ней, только бы не тащиться куда-нибудь. Знаете, так вскрикнуть патетически: «Добились своего?! – Добили!» - и рухнуть, разом всё стряхнув с себя. Потом, оглядевшись по сторонам, незаметно встать и идти облегчённо...

Но в итоге оказалось бы, что вся разлетевшаяся пыль ничего не оставила под собой: тело давно истлело, а воплощённое желание – было естественным завершением существования.

Себя гребу одной гребёнкой,

Меня гребут одной гребёнкой –

И я хватаюсь за соломку,

Своё имя берегу.

Но как понять, чего я стою;

Что не один среди людей;

Что чего-то большего достоин,

Чтоб в пустую не жить дней?