10 глава
Егор
Будильник не звонил. Это было первое, что я осознал сквозь сон — тишина. Я открыл глаза, потянулся к тумбочке, щурясь от яркого — слишком яркого утреннего света. Экран телефона горел холодным белым 6:40.
Е:твою ж мать, — выдохнул я в пустоту.
Я сел на кровати, провёл ладонью по лицу. Глаза слипались, хотя я только что проснулся. Три часа сна? Четыре? Я сбился со счёта. Вчера я лёг за полночь — проверял курсовые, думал о ней, слушал, как она дышит на диване. Она. Я повернул голову к открытой двери спальни. Из гостиной не доносилось ни звука. Она спала. Вчера я отключился, даже не раздевшись как следует. На мне была только футболка и домашние штаны. Я выглянул в коридор.
Она спала. Диван стоял так, что я видел её лицо в профиль — спокойное. Плед сполз на пол, и одна её рука свешивалась вниз. Я подошёл. Поднял плед. Накрыл её — медленно, чтобы не разбудить. Задержал руку на секунду выше её плеча, но не коснулся. Побоялся.
«Ты смотришь на неё как на… Не думай. Не смей думать».
Я вернулся в спальню и посмотрел на часы. До выхода — пятьдесят минут, успеваю, но впритык. Первая пара в восемь, а мне ещё нужно добраться до университета.
Я пошёл в ванную. Включил воду, подождал, пока она станет горячей. Душ сегодня был не для удовольствия — для скорости. Обычно я люблю постоять под горячей водой, подумать, прийти в себя. Сегодня не было времени.
Я вытерся на ходу, накинул полотенце на пояс и прошёл в спальню. Открыл шкаф.
Чёрная рубашка. Чёрные джинсы. Всё просто, без лишнего. Я надел джинсы. Рубашку повесил на спинку стула — надену перед выходом. Ещё есть время.
Я повернулся к зеркалу, провёл рукой по влажным волосам. В дверь постучали.
Е:войдите, — сказал я на автомате, забыв, что я не на работе.
Дверь открылась. Амина стояла в проёме. В моей футболке. Я смотрел на неё — и мир затормозил. Всё, что имело значение секунду назад — время, работа, душ, планы — растворилось. Осталась только она. В моей белой футболке, которая доходила ей почти до колен, босиком, с растрёпанными волосами и сонными глазами. Я смотрел на неё. Она смотрела на меня.
А потом её взгляд скользнул вниз — по моей груди, по животу — и она замерла. Глаза расширились. Румянец — яркий, мгновенный — залил её щёки, шею.
А:ой, — выдохнула она. — Извините.
Она отвернулась. Резко, как будто обожглась. Я видел её профиль — напряжённый, сжатые губы.
А:я… — начала она, глядя в стену. — Я просто хотела спросить… где моя одежда. Она вчера была возле дивана, а сегодня… я проснулась, а её нет, и я подумала, может, вы знаете, потому что я не могу же ходить в вашей футболке целый день, хотя она очень удобная.
Е:Амина, — перебил я. Мой голос прозвучал хрипло — с утра, от волнения, от того, что я всё ещё не мог отвести от неё взгляд. Она замолчала. Не поворачивалась. — доброе утро, — сказал я. Медленно, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Всё в порядке. Ваша одежда в сушилке. Я постирал её вчера, пока вы спали.
А:в сушилке? — переспросила она.
Е:да. В ванной, за дверью, — я надел рубашку — быстро, застегнул пуговицы, прикрывая грудь. — Как вы себя чувствуете?
Она повернулась. Смотрела теперь в пол, на ковёр, на что угодно, только не в глаза.
А:уже чуть лучше. Думаю, смогу сегодня пойти в университет.
Я подошёл к ней. Ближе, чем планировал. Она не отступила. Я поднял руку и приложил ладонь к её лбу. Кожа была горячей. Не как вчера, когда она горела — но достаточно, чтобы я нахмурился.
Е:у вас температура, — сказал я. — Оставайтесь сегодня ещё дома. Я предупрежу преподавателей.
Она подняла глаза. В её взгляде мелькнуло что-то — страх? Упрямство? Обида?
А:у меня сегодня пара по философии, — сказала она. — А я и так ушла тогда с вами с этой пары. Элеонора Фёдоровна не любит, когда пропускают. Она говорит, что «пропуск — это неуважение к преподавателю и к предмету».
Е:я лично скажу Элеоноре Фёдоровне, что вы заболели, — перебил я. — Она поймёт.
А:вы не понимаете, — Амина покачала головой. — Вам она может ничего не сказать, вы же коллега. А мне за пропуски будет нехорошо. А у меня и так не самые лучшие оценки по философии.
Е:Амина, — я мягко взял её за плечи — просто чтобы она замолчала и посмотрела на меня— Поверьте, — сказал я, и улыбнулся. — Меня она послушает. Я знаю методы.
Она смотрела на меня. Долго. Так долго, что я начал считать удары своего сердца.
А:вы уверены? — спросила она.
Е:уверен.
А:ладно, — сдалась она наконец. — Я останусь. Но только на сегодня. Завтра я пойду в университет.
Е:договорились, — я убрал руки с её плеч. Она улыбнулась — чуть-чуть, уголками губ.
Она не успела ответить — потому что в этот момент мой телефон завибрировал. Громко, настойчиво. Я подошёл к тумбочке. Взял телефон. Экран вспыхнул. «Оливия ❤».
Я почувствовал, как улыбка сползает с моего лица — быстро.
Е:блять, — выругался я тихо, сквозь зубы.
А:что-то случилось? — спросила Амина.
Е:алло, — я провёл пальцами по экрану, принимая звонок.
О:доброе утро, Егор! — голос Оливии был бодрым, звонким, почти праздничным. Таким, каким он бывал, когда ей что-то было нужно. — Ты уже на работе?
Е:ещё нет, собираюсь, — сказал я. В голосе — ни грамма тепла. — У тебя что-то срочное? Я немного опаздываю уже.
Она сделала паузу. Я слышал, как она ходит по комнате. Где она сейчас?
О:нет, ничего, — сказала она наконец. — Просто очень скучаю по тебе.
Скучаю. Я сжал телефон так, что побелели костяшки.
Е:мне некогда сейчас разговаривать, — сказал я грубее, чем хотел. — Что тебе нужно? Я знаю, что ты не просто так звонишь.
Я развернулся лицом к Амине. Она всё ещё стояла в дверях — в моей футболке, босиком. Солнце из ооюкна падало на её волосы, и они светились. Я смотрел на неё. На её плечи, прикрытые моей тканью. На её ключицы, выглядывающие из широкого ворота. На её ноги — длинные. Она была прекрасна. Я улыбнулся. Сам не заметил как. Просто — увидел её и улыбнулся, прикусив губу. Она заметила. Я видел, как она смутилась — опустила глаза, поправила волосы, переступила с ноги на ногу.
О:Егор! — голос Оливии вырвал меня из этого момента. — Ты вообще меня слушаешь? Я говорю, мне срочно нужны деньги, чтобы оплатить рабочих. Квартира в Париже — это дороже, чем я думала. И мне сказали, что если я не заплачу до конца недели, они не начнут ремонт.
Улыбка исчезла. Растворилась. Я посмотрел на Амину. Она стояла, прижав руки к груди, и смотрела на меня — встревоженно, вопросительно.
Е:деньги? — переспросил я. — Снова деньги? Сколько я скинул тебе за последние несколько дней? — повышая голос, я непрерывно смотрел на Амину.
О:что? — голос Оливии стал выше. — Егор, о чём ты? Я просто прошу помочь, у меня сейчас нет таких средств, ты же знаешь, что я вложилась в аренду, в оборудование, в…
Е:знаешь, ты всегда вкладываешься во что-то, Оливия, — перебил я. — Только почему-то я каждый раз оплачиваю твои вложения. Ты когда-нибудь задумывалась, откуда у меня деньги?
О:у тебя хорошая работа, ты иногда ездишь на турниры.
Е:у меня есть работа и есть бизнес, который я создавал сам, без твоей помощи, — сказал я. — А ты просишь и просишь. И я даю и даю. Потому что люблю. Потому что дурак. Потому что думаю, что если дам достаточно, ты останешься. Ты когда-нибудь останешься, Оливия?
О:я сейчас не об этом, — голос её дрогнул
Е:а ты думала, я снова поведусь на твои уловки? — я был зол, но не мог сдержаться. — Думала, я снова скажу «да» и скину деньги, чтобы ты успокоилась и не звонила мне день, пока не понадобится ещё что-то? Оливия, я устал. Я устал быть твоим личным банком. Вспомни, когда последний раз ты звонила мне просто так. Просто чтобы услышать мой голос. Не попросить. Не пожаловаться. Просто — Егор, как дела?
Тишина. Долгая, тяжёлая.
О:я люблю тебя, — сказала она тихо. — Ты же знаешь.
Е:любишь? — я усмехнулся — горько, без радости. — Тогда докажи. Приезжай. Посмотри мне в глаза и скажи, что я тебе нужен не как банкомат, а как мужчина, которого ты любишь.
О:Егор, пожалуйста…
Е:всё, — сказал я. — Мне некогда. — Я сбросил звонок.
Я чувствовал её взгляд — Амины. Я поднял взгляд. Наши глаза встретились.
А:всё хорошо? — спросила она тихо, что я едва расслышал. Я молча кивнул.
Е:я опаздываю, — сказал я и вышел из комнаты.
Я прошёл в прихожую, на ходу до конца застёгивая рубашки. Я остановился у двери, прислонился лбом к косяку.
А:Егор, — её голос раздался за спиной.
Я обернулся. Она стояла в коридоре, а в руках она держала мои часы.
А:вы забыли, — сказала она, протягивая их.
Я взял часы. Наши пальцы встретились на секунду.
Е:спасибо, — сказал я.
Я надел часы. Застегнул ремешок. Взял ключи.
Е:Амина, — сказал я уже в дверях. — Если будете себя плохо чувствовать — сразу звоните.
Она ничего не ответила. Только улыбнулась — шире, чем раньше и кивнула.
Я вышел. Закрыл дверь. Прислонился к стене в подъезде. Я сорвался при ней. Я спустился вниз, сел в машину, завёл двигатель. Выехал со двора. Настроение было хуже некуда. Я сжал руль и поехал быстрее. Понедельник начался — и я надеялся только на то, что он закончится быстрее. Чтобы вернуться туда, где меня ждали.
Впервые за долгое время — ждали по-настоящему.
Вот глава полностью от лица Амины — утро после первой ночи в его квартире, её мысли, чувства, самочувствие, вечерняя переписка с Яной и сцена приготовления ужина.
Амина
Я лежала неподвижно, боясь пошевелиться. Тело было тяжёлым. Голова — не болела, но в ней стояла странная пустота. Я глубоко вздохнула и почувствовала запах подушки. Терпкий, с нотками дорогого табака и дерева. Его запах. Я перевернулась на спину и оценила своё состояние. Температура, кажется, спала, но слабость осталась. Я села на диван. На мне была та же футболка — он дал мне её в первую ночь. Мне нужно было найти его. Спросить про одежду.
Я встала. Пол под ногами был тёплым — тёплый пол, надо же. В коридоре было тихо, но из-за закрытой двери его спальни доносились звуки. Шум воды. Он принимал душ. Я вернулась в гостиную и, немного подождав пока он закончит, пошла к нему. Я постучала. Тишина — потом его голос:
Е:войдите.
Я открыла дверь и замерла. Он стоял ко мне вполоборота. Чёрные джинсы сидели на бёдрах идеально, рубашки не было. Я не должна была смотреть. Я отвернулась к стене резко. В голове пронеслись его широкие плечи, грудь и руки.
А:ой, извините! — выпалила я, глядя в стену. — Я просто хотела спросить, где моя одежда.
Он ответил что-то про то, что всё в порядке. Я слышала его голос, но не смела повернуться. Потом шорох ткани — он надел рубашку. Только после этого я осмелилась поднять глаза. Как же он выглядит. Чёрная рубашка расстегнута. Мокрые волосы зачёсаны назад. Взгляд — внимательный, спокойный. Но под этим спокойствием что-то было. Он спросил про моё самочувствие. Я сказала, что лучше, соврала про университет — на самом деле мне хотелось остаться здесь, но я не могла себе в этом признаться. Потом он приложил руку к моему лбу. Его пальцы были прохладными, шершавыми — и от этого прикосновения у меня перехватило дыхание.
Е:у вас температура, — сказал он. — Оставайтесь ещё дома.
Я попыталась возразить про философию, про Элеонору Фёдоровну, но он так уверенно сказал:«Поверьте, меня она послушает» — и улыбнулся. И эта улыбка сломала все мои аргументы. А потом зазвонил его телефон.
Я не сразу поняла, что случилось. Он подошёл к тумбочке, посмотрел на экран — и его лицо изменилось. Свет в его глазах погас. Губы сжались в тонкую линию. Он выругался — тихо, но я расслышала.
Он ответил. Говорил сначала ровно, потом всё холоднее. Я стояла в дверях и чувствовала себя неловко, подслушивая чужую боль. Но я не могла уйти. Потом он резко развернулся ко мне. И посмотрел. Медленно. Снизу вверх. С его губ сорвалась улыбка — не та, которой он улыбался мне раньше. Другая. Он прикусил нижнюю губу, и я перестала дышать. Что это было?
В ту же секунду Оливия снова заговорила в трубке, и он отвернулся. Его голос стал жёстким, почти жестоким. Он сказал что-то про деньги, про то, что устал быть банком. А потом сбросил звонок.
Тишина. Он поднял на меня глаза. В них — усталость, злость и… стыд? Да, стыд. Он был зол на себя за то, что я это слышала.
А:всё хорошо? — спросила я. Он не ответил. Только кивнул и бросил:
Е:я опаздываю.
И ушёл. Хлопнула входная дверь. Я осталась одна в его квартире.
Я вернулась в свою комнату, легла на подушку и попыталась успокоить сердце. Оно колотилось как бешеное. И я не могла понять — от температуры? Или от него?
Я пролежала так минут пятнадцать. Глаза слипались. И я уснула, но ненадолго — в дверь позвонили. Доставка.
Я взяла пакет — тёплый, пахнущий хлебом и зеленью. Поставила на стол, достала телефон. В нём было сообщение от Егора Николаевича:«Извините за утро. Мне не хватило времени приготовить завтрак, поэтому я заказал вам доставку»
Я прочитала это три раза. Потом улыбнулась — сначала уголками губ, а потом во весь рот. Я разложила еду на тарелку. Омлет с овощами и творожная запеканка, свежевыжатый апельсиновый сок, круассан.
День
Я снова проспала почти до пяти. Проснулась от того, что в квартире было очень тихо и солнечно. Лучи пробивались сквозь тонкие шторы и падали на пол золотыми полосами. Я чувствовала себя лучше. Температура ушла и голова была ясной.
Я встала, умылась. В ванной пахло его гелем для душа — ментол, кедр, что-то морское. Мне было холодно. В квартире было тепло, градусов двадцать три, но меня знобило. Я зашла в его спальню. Шкаф был приоткрыт.
Е:извините, Егор Николаевич, — прошептала я в пустоту. — Но я замёрзла.
Я открыла дверцу. Внутри — идеальный порядок. Мой взгляд затронул толстовки — мягкие, серые, огромные. Я выбрала одну.
Я не знала, чем себя занять, и решила приготовить ужин. Я включила его духовку, поставила разогреваться. Я села на кухонный стул, достала телефон. Яна написала первой, ещё час назад, но я не видела.
Я:Элеонора сказала, что ты заболела.
Я закусила губу. Яна — моя лучшая подруга, но сказать ей, что я сейчас в квартире преподавателя, пока не могу.
А:да, заболела. До сих пор лучше не стало.
Я:ты дома? Я могу приехать,сейчас уже скоро пары закончатся. Лекарства купить?
А:не надо, всё есть. Я в порядке, просто отлежусь.
Я:ты одна?
А:да.
Полуправда. Одна — да. Но не у себя.
Я:ладно, выздоравливай.
А:откуда Элеонора знает, что я заболела? Я:Егор Николаевич. Заходил утром к Элеоноре Фёдоровне, сказал, что ты болеешь. Она сначала возмущалась, а потом улыбнулась и сказала:«Хорошо, пусть выздоравливает».
Я перечитала сообщение два раза. Он действительно зашёл. Лично. Я думала, он просто так сказал, чтобы меня успокоить — а он пошёл и сделал.
Я:ты это… поаккуратнее с ним. А то смотрю я на вас на парах — взгляды такие… ну ты поняла.
А:какие взгляды? Ничего такого нет. Он просто преподаватель.
Я:ага, конечно. Ладно, не хочешь — не говори. И ещё — Ник очень соскучился по тебе. Ты не отвечаешь ему.
Я положила телефон и уставилась в потолок. Теперь ещё и Ник. Но сейчас важно другое. Если кто-то узнает, что я ночевала у Егора — ему будет конец. Я не имею права рисковать его работой. Я вздохнула и встала к плите. Надо готовить ужин. И не думать о том, как он посмотрел на меня сегодня утром. Но я думала. Конечно, я думала.
Я положила телефон и посмотрела на курицу. Она разморозилась. Духовка нагрелась до нужной температуры. Я начала готовить.
Я натёрла курицу. Мои руки двигались автоматически. Я поставила курицу в духовку. Занялась макаронами с сырным соусом. Я помешивала ложкой и представляла, как он войдёт и улыбнётся. Я помешивала соус и думала о том, как он стоял в одних джинсах, его руках, его взгляде.
Он пришёл. Я услышала, как он бросил ключи в прихожей. Шаги — быстрые, тяжёлые.
Почему он так спешит?
Он появился на пороге кухни. Его лицо было встревоженным.
А:вы так быстро, — сказала я, растерянно. — Я думала, успею доготовить. Извините, мне было холодно, поэтому пришлось поискать в шкафу, что надеть.
Он выдохнул.
Е:всё нормально, — сказал он, и голос у него был чуть с хрипотцой. — Всё в порядке. Вы что-то готовите?
Я отошла в сторону, показывая ему кастрюлю и духовку. Он посмотрел на еду, потом на меня. И улыбнулся. Тёпло, почти нежно.
А:у вас очень красивая улыбка, — сказала я, не веря своим словам.
Е:что?
А:улыбка. У вас красивая улыбка. Вы так редко улыбаетесь. А зря.
Е:спасибо, — сказал я наконец. — Вам тоже идёт улыбка.
А:я подумала, будет приятно приготовить ужин, — сказала я, чтобы перевести тему. — Кстати, вы нашли мои ключи?
Он достал их из кармана.
Е:вы так сильно хотите домой? — спросил он. Я не ответила. — Сегодня уже поздно.
Мы сели за стол. Еда была готова. Я боялась, что ему не понравится — но он попробовал и закрыл глаза.
Е:это потрясающе, — сказал он. — Откуда вы так готовить умеете?
Снова зазвонил его телефон. Он глянул на экран — и я увидела, как его лицо изменилось. Он сбросил звонок и перевернул телефон экраном вниз.
А:всё хорошо? — спросила я осторожно.
Е:да. Ничего серьёзного.
А:это ваша жена? — спросила я тихо. Он покачал головой.
Е:девушка, но даже от девушки осталось только слово и привычка просить деньги.
Он вздохнул. Помолчал. А потом начал рассказывать про то, как устал. Я слушала, и мне хотелось обнять его. Мы доели ужин в тишине.
Егор. Утро. После ухода.
Лифт спускался медленно. Я стоял, прислонившись спиной к зеркальной стене, и сжимал в руке ключи так сильно, что они впивались в ладонь. В голове — злость на Оливию, стыд перед Аминой. И ещё что-то, чему я не хотел давать имя.
Она стояла в моей футболке. Сонная. Смотрела на меня, когда я говорил по телефону. Как я сам, на автомате, улыбнулся и прикусил губу. Я вышел в подъезд, толкнул тяжёлую дверь — и на меня обрушился холодный утренний воздух, серое небо. Сосредоточься. Сегодня понедельник, новая неделя , у тебя куча работы.
Я выехал со двора и влился в поток. Дорога до университета заняла минут пятнадцать. Сегодня было без пробок, но я всё равно ехал медленнее обычного. Я зашёл в кабинет. В кабинете было тихо, пахло пылью и старыми книгами. Моё убежище. Моя крепость. Обычно здесь я чувствовал себя спокойно. Сегодня — нет.
Я открыл ноутбук, включил почту. Пятнадцать новых писем. Начал читать. Строчки расплывались.
Первая пара
Я вёл лекцию у третьего курса. Тема была скучная. Я рассказывал её уже много раз. Я сам не слушал себя, но все же взял себя в руки. Рассказал тему. Ответил на вопросы. Довёл лекцию до конца, но вышел из аудитории с чувством, что отдал её не студентам — а своим мыслям. Теперь нужно было решить вопрос с её пропуском. Элеонора Фёдоровна сидела в своём кабинете.
Э:Егор Николаевич, здравствуйте, — сказала она, не поднимая головы. — Что-то случилось?
Е:пришел предупредить, что студентка из вашей группы заболела, — сказал я, стараясь говорить ровно. — Амина. Сегодня её не будет.
Э:Амина? Которая в пятницу с вами ушла с пары? Что, прямо у вас на глазах заболела? — в голосе чувствовалась игла.
Я выдержал её взгляд.
Е:да. У неё был жар и головокружение. Я как преподаватель не мог оставить её в таком состоянии в университете. — Она помолчала. Я ждал.
Э:хорошо, — сказала она наконец. В коридоре я выдохнул. Пронесло.
Вернувшись в кабинет, я посмотрел на часы. Половина первого.
Она наверняка голодна. Я открыл приложение доставки. Долго листал меню, выбирая что-то, что понравилось бы ей. Оформил заказ. Оплатил. И тут же, через секунду, написал ей сообщение:«Извините за утро. Мне не хватило времени приготовить завтрак, поэтому я заказал вам доставку» Ответ пришёл через время. Ей вкусно? Она чувствует себя лучше?
Я хотел написать:«Как самочувствие?» — но сдержался. Не нужно её тревожить. Пусть ест, отдыхает. Я вечером приеду — всё узнаю сам.
Вторая пара шла так же мучительно. Я отвечал на вопросы, проверял работы, ставил оценки. Но часто я брал телефон и смотрел — нет ли от неё сообщений. Не было. И это молчание было самым громким звуком сегодняшнего дня. Я вышел из кабинета. Надо было пройтись — развеяться. Я прошёл по коридору, спустился на первый этаж. Охранник окликнул меня:
—Егор Николаевич! Ключи ваши нашли, в кабинете были.
Я взял связку и сразу понял чьи это ключи.
Е:спасибо, — сказал я и сунул их в карман.
Я вернулся в кабинет и сел за стол. Перед глазами снова она. В моей футболке, смотрит на меня своими тёмными глазами. Я провёл рукой по лицу.
Е:ты влип, Егор, — сказал я тихо.
И впервые за долгое время не знал, как из этого выпутаться.
Последняя пара. Я начал лекцию. Рассказывал, объяснял, но краем глаза заметил Яну, которая что-то делала в телефоне, не поднимая головы.
Е:Яна, — сказал я, прерывая сам себя. — Телефон в сумку. Или я попрошу вас выйти.
Она подняла голову, и я увидел в её глазах тревогу.
Я:извините, Егор Николаевич, — сказала она. — Мне подруга написала, что ей плохо. Я просто отвечу.
Е:кто? — спросил я слишком быстро. Слишком резко. Взял себя в руки. — Хорошо. Ответьте. Но больше не отвлекайтесь.
Она кивнула и убрала телефон. Я повернулся к доске, но слова закончились. Я дочитал, не слыша себя. Как только прозвенел звонок, я сложил бумаги и вышел. Коридор. Лестница. Парковка. Я ехал по городу, обгонял, нарушал. Плевать. Лифт был медленным. Я не стал ждать — побежал по лестнице. Я открыл дверь. И почувствовал запах. Тёплый. Домашний. Еды. Я выдохнул. Так глубоко, что закружилась голова. С ней всё хорошо. Но ноги всё равно несли меня вперёд — на кухню, проверить своими глазами. Она стояла у плиты. В моей толстовке. Живая. Здоровая. И обернулась.
А:вы так быстро, — сказала она. — Я думала, успею доготовить…
Я смотрел на неё и молчал. Потому что если бы я открыл рот — из него вырвалось бы слишком много.
Е:*я боялся за тебя, — не сказал я. — Я полдня не мог работать, потому что представлял, как ты лежишь в моей постели», — проглотил.*
Я просто кивнул и сказал:
Е:всё нормально. Всё в порядке.
Но внутри меня всё кипело. И это был не гнев. И я боялся, что Амина это видит.
Амина
После ужина я настояла, что помою посуду сама. Он попытался помочь, но я легонько оттеснила его локтем.
Он отступил, сел на стул и молча наблюдал. Я чувствовала его взгляд — тяжёлый, задумчивый. Когда я закончила, вытерла руки и повернулась.
А:чай? — спросила я. Он кивнул.
Я заварила чай — нашла в шкафу, пахло дорого и уютно. Разлила по кружкам, села напротив. Между нам был стол на нём стояла только маленькая лампа, и свет падал на его лицо снизу.
Он долго молчал. В кухне было тихо.
Е:Амина, — сказал он наконец. Голос был низким, почти шёпотом. — Я хочу извиниться. — Я подняла глаза.
А:за что? — Он провёл ладонью по лицу — медленно, будто пытался собрать мысли.
Е:за сегодняшнее утро. За то, что вы всё это слышали, что я сорвался, и вы видели меня не в лучшем свете.
А:я не думала о вас плохо, — сказала я тихо.
Он отвёл взгляд к окну. В темноте стекла отражали нашу кухню — два человека, разделённые столом.
Е:я не должен был срываться при вас, — сказал он глухо. — Вы — моя студентка. Вы должны видеть преподавателя. Человека, который держит себя в руках.
На несколько секунд повисла тишина. Он смотрел на меня так, будто решал — довериться или закрыться. Я видела эту борьбу. Она читалась в напряжённых скулах, в сжатых пальцах на кружке, в том, как он дышал — глубоко и прерывисто.
Е:она не всегда была такой, — сказал он наконец. — Первые два года я думал, что мы построим что-то настоящее. Но потом что-то сломалось. — Он говорил тихо, глядя в свою кружку, будто в ней была вся его жизнь. — Но она начала уезжать в Париж без меня. Я помог открыть ей бизнес. Думал, что это правильный поступок. Но потом это вошло в привычку. Она звонит только когда нужны деньги.
Я слушала, не перебивая. В груди разрасталось что-то тёплое и болезненное одновременно. Мне хотелось сказать ему что-то правильное, но я боялась, что любое слово будет лишним.
Е:сегодня утром, — продолжил он, и его голос дрогнул — совсем чуть-чуть, но я услышала, — сегодня утром она позвонила при вас. И я… я сорвался, потому что злился на неё и стыдился.
А:чего? — спросила я шёпотом.
Е:что вы это слышите, — он поднял на меня глаза, и в них была такая усталость, что у меня защемило сердце. — Что вы видите, как я позволяю себя использовать. Какой я слабый.
А:вы не слабый, — сказала я, чувствуя, как голос предательски вибрирует. — Слабый не признаёт, что ему больно. А вы признаёте. Вы не обязаны её спасать, — сказала я наконец.
Он не ответил. Отвернулся и уставился в окно. Я видела его профиль — напряжённый, резкий, но сейчас в нём не было жёсткости. Была только боль.
Е:я не хотел, чтобы вы видели меня таким, — сказал он в темноту окна.
А:каким вы хотите, чтобы я вас видела? — спросила я.
Е:человеком, у которого всё под контролем.
А:ни у кого нет бывает все под контролем, — он усмехнулся — горько, без радости.
Е:все же. Простите меня, — сказал он. — За утро и то, что вы стали свидетелем этого.
Мы допили чай в тишине. Глаза слипались. Я зевнула, прикрыв рот ладонью.
Е:вам нужно спать, — сказал он.
А:а вам? — спросила я, поднимаясь.
Е:я посижу ещё. Поработаю немного.
Я кивнула и пошла в гостиную. Я лежала и думала о том, что он сказал. Задумалась о Яне, врать ей было противно. Но сказать правду — значит подставить его. Поставить под удар его работу, его репутацию. Я не имела права. Я закрыла глаза и провалилась в сон.
Егор
В голове всё ещё звучал утренний звонок. Голос Оливии. Такой знакомый, такой родной когда-то. А теперь — чужой, фальшивый, с этими приторными нотками, которые она включала, когда ей что-то было нужно. Я откинул голову на спинку кровать и закрыл глаза. В темноте всплыли картинки — яркие, болезненные. Наше знакомство. 4 года назад. Мы встретились на какой-то выставке в Париже. Помню как вчера, как подошёл к ней. Мы долго болтали. Как только я улетел в Москву, мы разговаривали по телефону каждый день, я заказывал ей букеты. Потом она прилетела в Москву. И через время мы начали встречаться.Тогда я почувствовал, что земля уходит из-под ног.
Первые два года она была другой — заботливой, нежной. А потом что-то поменялось. Я до сих пор не знаю — что именно. Может, она устала притворяться. Может, я перестал соответствовать. Может, мы просто ошиблись друг в друге.
Париж. Это слово теперь вызывало у меня тошноту. Она уезжала туда снова и снова, но всё чаще и чаще. Я не вникал. Я просто давал деньги. Первые звонки были тёплыми. Я верил. Я, чёрт возьми, снова верил. А потом появились просьбы. Суммы росли. Перерывы между звонками сокращались. В какой-то момент я понял, что она звонит только тогда, когда на счету заканчиваются деньги.
Сегодня она снова позвонила. И снова с просьбой. И я снова чуть не согласился — потому что привык. Потому что внутри меня всё ещё жил тот дурак, который обещал ей весь мир. Потому что мне было страшно представить, что она там одна, в чужой стране, без денег, и вдруг ей действительно нужна помощь?
Но сегодня был момент. И я вдруг увидел себя со стороны. Я увидел мужчину, который позволяет себя использовать. Я сбросил звонок. Впервые за полгода я сказал нет. И внутри что-то щёлкнуло — как замок, который наконец открылся.
И вдруг я осознал одну вещь, которая раньше не приходила мне в голову. Оливия редко заботилась обо мне. За последний год минимум. Она принимала мою заботу, мои деньги, моё время — но никогда не спрашивала, что нужно мне.
Утро.
Я проснулся от того, что за кто-то тихо ходил. Сначала я не понял, где я, а потом услышал — стук посуды на кухне. Амина. Я посмотрел на часы. Шесть утра. Она встала раньше меня.
Я лежал несколько минут, слушая, как она двигается по кухне — тихо, стараясь не шуметь. Потом я встал, умылся, оделся и вышел в коридор. Она стояла у плиты, но уже в своей одежде, и помешивала что-то в кастрюле.
Е;доброе утро, — сказал я.
Она обернулась и улыбнулась — просто, без напряжения.
А:доброе утро. Я приготовила кашу. Надеюсь, вы не против.
Я подошёл к столу. Сесть. Посмотрел на неё.
Е:против? Я не против. Я… — я замолчал, подбирая слова. — Я благодарен.
Я вдруг вспомнил, как это — когда о тебе заботятся не за деньги. Просто так, по-настоящему.
И этот маленький разговор был ценнее любого звонка из Парижа.
Я прокручивал в голове наш разговор. Снова и снова. Её слова:«Вы не обязаны её спасать».
Никто никогда мне этого не говорил. Ни друзья, ни коллеги, ни родители.
Я думал о том, как вчера она стояла в моей толстовке на кухне и улыбалась. Я не знал, что делать с этим чувством. Оно не вписывалось ни в одну категорию. Не благодарность. Не симпатия. Не влечение — хотя и оно было, чёрт возьми, ещё какое. Я закрыл глаза и подумал: «Она в моём доме. И это самое правильное, что было в моей жизни за последние полгода».
Я знал, что это неправильно. Но сегодня — только сегодня — я позволил себе не думать об этом. Я позволил себе просто чувствовать. И это было похоже на возвращение к жизни, хоть и закончится сегодня, как только мы приедем в университет.