пролог
иногда, чтобы найти убийцу,
нужно заглянуть в глаза тем,
кто остался в живых.
кладбище Лёурентиус
город Драммен
Хлесткие упругие капли больно скребут по щекам, смешиваясь с солью, пока я сжимаю сырую землю, комкаю ее и размазываю по ладоням. Темные кудри, вымоченные дождем, липнут к глазам, и я пытаюсь отбросить их мягким движением головы, но они остаются на месте. Светлый деревянный гроб, уже закрытый, стоит недалеко от свежевырытой могилы, а вокруг толпятся люди в трауре. Я прячу взгляд от каждого, кто мельком на меня смотрит, тяжело дышу и сдерживаю рвущиеся всхлипы, от которых скоро треснут ребра. Бьерн стоит по другую сторону от гроба, он без земли и в молчаливом неверии касается пальцами крышки.
Священник уже ушел, вокруг только плачущие и скорбящие, и я — главный из них, втягивающий носом холодный зимний воздух вместе с удушающей печалью. Сознание ведет отсчет до того мига, когда гроб опустится в могилу, и я делаю несколько неосторожных шагов назад, чуть не шлепаясь в грязь. Рабочие кладбища подходят с двух сторон и с натугой поднимают тяжелое дерево, чтобы переместить его ниже на несколько уровней — в самую яму, где дождь давно оставил небольшие лужицы, не впитавшиеся в глинистую землю. Не вижу дна, но наверняка из светлого оно превращается в грязное, когда с глухим ударом касается земли. Я всхлипываю одномоментно с этим звуком, чтобы никто не слышал. Высокая женщина в строгом черном пальто подходит к могиле первой, подцепляет горстку земли кожаными перчатками, будто не хочет испачкать кожу, и бросает ее. Земля падает, лепешками разбивается о светлую крышку. За ней — мужчина, он грузно и медленно присаживается на корточки, берет землю и бросает так же громко. Дождь не заглушает этих ударов, хотя беспощадно лупит по всему.
Гляжу на свои руки — грязные, в размазанной земле, — и подцепляю новую горстку, перед тем как подойти к яме. Осторожно заглядываю внутрь, будто боясь, что сейчас крышка откроется и он выйдет оттуда — такой же, как при жизни, с каштановыми волосами, задиристой острой улыбкой и хитрым прищуром.
— Покойся с миром.
Сглатываю комок разочарования, заставляю себя оторвать взгляд от светлого дерева и все-таки бросить землю — ее удар об крышку прозвучал оглушающим приговором. Делаю шаг назад, поскальзываюсь и почти шлепаюсь, но Бьерн ловит меня под локоть и оттаскивает от могилы.
— Покойся с миром, — говорят остальные, но я на них уже не смотрю. Пихаю грязные руки в карманы зимнего пальто, уже мокрого от непрекращающегося дождя. Бьерн помогает мне идти, у ворот кладбища нас ждет автобус, который отвезет нас обратно в академию. Не хочу туда возвращаться — смотреть на полупустые полки и на соседнюю незаправленную кровать с голым матрасом выше моих сил.
Дождь становится тише, а когда мы подходим к выходу с кладбища, почти прекращается. Я останавливаюсь у небольшой протестантской церквушки, а Бьерн, будто читая мои мысли, протягивает мне металлическую зажигалку с откидывающейся крышкой и пачку сигарет. Медленно вытягиваю одну белую с оранжевым фильтром, дрожащими руками вставляю между губ и с трудом щелкаю колесиком зажигалки, но у меня никак не получается высечь огонь. Кое-как подпалив кончик, я затягиваюсь и дрожу. Меня колотит, как в лихорадке, но я точно не болен — я дик, лишен рассудка, испуган, в душе искалечен, но настоящая болезнь не трогает меня. Я смотрю туда, где подходит к концу похоронная церемония, и мельком бросаю взгляд на ветвистые голые деревья, словно за ними кто-то стоит.
Тело обдает волной жара, когда даже издалека я вижу хитрый прищур и острую задиристую улыбку. Он смотрит на меня — ни на кого больше — и выглядит как живой, настоящий, только взгляд мертвый. Жар спадает, и его место занимает липкий паучий холод. Я роняю сигарету, она моментально тухнет в серой слякоти.
— Юстас, — бормочу, закрываю глаза, но, когда распахиваю их вновь, его уже нет.