Глава 1. Виртуоз общения
Шелест страниц, мерный гул системы вентиляции и приглушенные голоса из-за полуоткрытых дверей — это был саундтрек его жизни. Бан Чан шагал по коридору неврологического отделения с той самой лёгкостью, которая появляется только на своей территории. Здесь он был не просто доктором. Он был дирижёром, а больница — его оркестром.
— Доктор Бан! Мой пациент в 307-й, мистер Ким, опять отказывается от процедуры! — медсестра Соён, молодая и вечно взволнованная, буквально налетела на него с папкой в руках.
Бан Чан не сбавил шаг, лишь улыбнулся, и его глаза, тёплые и чуть смеющиеся, сразу сняли часть напряжения с её лица.
— Соён-сси, если бы мистер Ким каждый раз соглашался, мы бы с вами заскучали. Это же наш ежедневный квест. Пошли пройдём его вместе.
Он вошёл в палату, где пожилой мужчина с обиженным видом сидел, отвернувшись к стене.
— Мистер Ким, здравствуйте! — голос Бан Чана прозвучал так, будто он пришёл не на переговоры, а на праздничный ужин. — Слышал, вы сегодня нашу физотерапию в чёрный список внесли. Решили проверить, сработает ли бойкот?
Мистер Ким буркнул что-то неразборчивое.
— Понимаю, понимаю, — Бан Чан присел на край кровати, сокращая дистанцию. — Рука болит, упражнения скучные, мир несправедлив. Но знаете, что я вам скажу? Моя бабушка, ей восемьдесят пять, так она сейчас на тайчи ходит. Говорит, чтобы внука-врача не позорить. А вы хотите её обойти по части упрямства?
Уголки губ мистера Кима дрогнули. Через десять минут он уже, ворча, но вполне покорно, выполнял упражнения под присмотром сияющей Соён. Бан Чан вышел из палаты, оставив за собой разрешённый кризис. Его обаяние было таким же точным инструментом, как и скальпель — он знал, куда и с каким нажимом нажать, чтобы добиться результата.
Он заглянул в ординаторскую, где два интерна в ступоре смотрели на снимки МРТ.
— Что, загадка природы? — подошёл Бан Чан, заглянул через плечо. — А, вижу. Классический случай «синдром зайца в голове». Шучу. Это артефакт от движения. Переделайте снимок, и увидите обычную грыжу. Не паникуйте раньше времени.
Интерны выдохнули с облегчением, а он, хлопнув их по плечу, отправился дальше. Он был тем, кто не только ставил диагнозы, но и рассеивал страхи. Его слова были лекарством. Он верил в это.
Но был в его жизни один кабинет, где эта вера давала трещину.
Вечером, после смены, он заехал в уютный, пахнущий лавандой и тёплым паркетом пансионат «Серебряная ива». Его визиты были ритуалом. Таким же регулярным, как обходы в больнице.
— Здравствуйте, бабуля, — он вошёл в комнату, где у окна в кресле-качалке сидела хрупкая женщина с седыми, аккуратно уложенными волосами. Она смотрела в сад, где клонились к земле спелые ветки хурмы.
Она медленно повернула к нему голову. Её глаза, когда-то такие же тёплые, как у него, были теперь прозрачными и пустыми, как озёрная гладь в туманное утро.
— Я принёс вам мандаринок, — он сел рядом, доставая из сумки фрукты. — Самые сладкие, вы же их любите.
Он начал свой монолог. Рассказал о смене, о смешном случае с мистером Кимом, о новых интернах. Его голос, такой живой и уверенный в больнице, здесь звучал чуть громче, чуть настойчивее, как будто он пытался пробиться через толстое стекло.
Она смотрела на него, и в её взгляде не было ни узнавания, ни интереса. Иногда её губы шевелились, шепча что-то несвязное о своём детстве, о школе, о ком-то по имени... он так и не мог разобрать.
— Бабуля, это я, Чан, — он брал её руку — лёгкую, почти невесомую, как пёрышко. — Твой внук.
Она улыбнулась вдруг той улыбкой, которую он помнил с детства — лучистой, беззаботной.
— Ты такой славный мальчик, — прошептала она. — Заходи ещё.
Сердце Бан Чана сжалось. Она говорила с ним, как с приятным незнакомцем. Его слова, его истории, его попытки достучаться — всё это уходило в песок. Здесь, в этой тихой комнате, его главный дар был бесполезен. Деменция возвела стену, которую не брало ни одно, даже самое искреннее слово.
Он посидел с ней ещё немного, пока она не начала дремать, укачиваемая ритмом кресла-качалки. Уходя, он поцеловал её в лоб и почувствовал знакомую горечь. Горечь бессилия.
Дорога домой пролетела в тишине. Он смотрел на мелькающие огни города и думал о парадоксе своей жизни. Днём он был виртуозом, укрощающим хаос боли и страха с помощью шутки, вовремя сказанного слова, подобранной интонации. А вечером превращался в мальчика, который тщетно стучался в запертую дверь, за которой медленно угасал свет самой большой любви его жизни.
Он зашёл в свою пустую, идеально чистую квартиру. Включил свет. Тишина была оглушительной. Он подошёл к окну, глядя на своё отражение в тёмном стекле — усталое лицо успешного врача, за которым прятался уставший мальчик.
Завтра будет новый день. Новые пациенты, новые кризисы, которые он разрешит. Он снова будет виртуозом. Но здесь и сейчас, в тишине, он признавал себе: его дар был не всемогущ. И это знание было его самой тщательно скрываемой тайной. Той самой трещиной, что проходила через фасад безупречного доктора Бана.