Лечение
Мидель быстро включил экран и активировал микрофон. На глазах у присутствующих началось виртуальное путешествие в глубины сознания художницы. Появилось изображение — не просто картинка, а движущийся холст, наполняющий весь экран пульсирующими точками, линиями и цветами. Кисть, словно парящий колибри, металась по поверхности, оставляя следы воображения.
Раздался весёлый, задорный голос — без сомнений, это была Амалия: — Получается неплохо, правда?
Точки и штрихи соединились в странную фигуру — верблюд, шатающийся на тонких ножках, будто неуверенно ступающий по зыбкому песку. Жёлтый цвет распадался спиральными волнами, образуя холмы и раскалённые пустыни. Кисть резво подпрыгивала — в центре появлялся оазис с бирюзовым озером. Финиковые пальмы склонялись над водой, и эта пастораль пробудила Лили.
Цвета стали мягкими, акварельными — розовые и сиреневые оттенки заполнили полотно, а в воде отражались ленивые облака. Рука Лили нежно вывела фигуры людей, несу́щих корзины с угощением — пикник на берегу.
В этот момент «проснулась» Кора. Почерк кисти изменился: движения стали точными, почти архитектурными. В корзинки добавились фарфоровые блюда, лимоны, рыба, фазаны, ананасы — всё это громоздилось в золотых мисках, словно натюрморт, сошедший с фламандского полотна.
Внезапно линия, соединяющая облако с озером, превратилась в пунктирный ливень. Появилась Флора. Над озером выросла туча — массивная и сердитая. Ливень обрушился, озеро закипело волнами, лодка опрокинулась. Люди барахтались, отчаянно взывая о помощи, их крики будто разрывали ткань картины.
Каждая личность — каждый альтер — находила свой триггер в сюжете и тут же проявлялась. Голоса Амалии, Лили, Коры, Флоры чередовались, накладывались, как ритмы в симфонии. Каждый пробуждался, оставлял свой след — и исчезал.
Наконец, всё стихло. Картина застыла. Верблюд стоял в центре пустыни, с интересом глядя на странный оазис, покрытый сиреневыми цветами. Внутри — озеро, буря, перевёрнутая лодка, корзины с угощением и полузатонувшие фигуры. Это был синтез. Все стили, все взгляды, все внутренние миры — сплавленные в одну вершину сюрреализма.
— Это конец? — негромко спросил Лоу. — Так... в какую же личность синтегрировалась твоя пациентка? В ту, что нарисовала всё это?
Хай прищурился: — Подожди-ка... Та, что рисовала в стиле сюрреализма, похоже, получила удовольствие. Возможно, после этого и не произошло переключения — верно?
Мидель промолчал, его лицо стало неподвижным.
Лоу осуждающе посмотрел на него: — Никакой интеграции не было! Ты оставил одну личность, аннулировав остальных. Это убийство. Творческих, живых существ ты стер, как наброски. Они больше не смогут радоваться, творить, быть собой. Ты просто выбрал ту, которая тебе ближе — призна́й это! — Они страдали, да. Но мы же не уничтожаем пассажиров поезда, если им тесно!
Мидель взвился: — Это разные люди, Лоу! Они... части! Не отдельные существа!
— Уничтожение личности — и есть убийство! — не уступал Лоу.
Хай вмешался, стараясь разрядить накал: — Да не бери в голову. Наш друг любит драматизировать. Вопрос в другом: была ли реальная интеграция? Они же сами согласились. Или... это была терапия с заранее известным победителем?
— Только между нами... Та первая личность, с которой всё началось — разве не получила преимущество?
Мидель отвёл взгляд: — Это был случайный выбор...
Лоу хмыкнул: — Мы верим в твою объективность, Мидель... но прости, не уверен, с кем я сейчас говорю. — Кстати, когда всё это было?
— Неделю назад, — выдохнул Мидель. — И я дал всем равный шанс. Я же врач!
Вдруг запищал его телефон. Он машинально нажал «ответить», забыв о включённом микрофоне.
На всю комнату прозвучал радостный голос: — Ты скоро вернёшься? Я приготовила вкусную телятину с морской капустой! Пальчики оближешь!
Комната застыла. Все взгляды были прикованы к экрану и к Миделю.