На выставке
Когда Мидель вышел покурить, Лоу и Хай обменялись взглядами, полными сомнения. — Мы и правда давно не виделись... — сказал задумчиво Хай, глядя в окно, где Мидель стоял с сигаретой. — Но я что-то не узнаю его. Знаешь, каждый из нас рассказал, как прошли наши годы после университета. А он будто избегает таких тем. Раньше ведь не умолкал о себе.
— Да... Странно. — Лоу приглушённо кивнул. — Что-то его подменило. Иногда мне кажется, что это другой человек. Он даже не совсем понимает, о чём мы говорим. Сегодня утром, когда я поздоровался, он посмотрел на меня с такой отстранённостью, как будто не узнал. Он помолчал, нахмурившись. — И всё же сейчас кажется вполне нормальным. Как будто проснулся.
— Давай попросим его рассказать свои случаи, — предложил Хай, пристально глядя на дверь. — Может, из рассказа мы поймём, что с ним происходит.
— Хорошая идея, — тихо ответил Лоу, нащупав ручку своей записной книжки.
Дверь отворилась, и Мидель вернулся, стряхивая пепел с рукава. Его глаза были спокойны, даже немного усталые. Он прошёл мимо друзей и опустился в кресло, глядя на них чуть искоса, будто с опаской.
Лоу вопросительно поднял брови: — Твоя очередь, коллега?
Мидель не стал сопротивляться, будто ожидал этой фразы. Он хрипло прокашлялся, устроился глубже и, глядя в пол, начал: — Простите, что нарушаю тематику. Мой пациент не связан с СВШ и его диагноз не касается виртуальных путешествий. Он на секунду остановился и перевёл взгляд на Лоу. — И всё же я расскажу об этом случае. Потому что именно в его лечении была применена методика, разработанная нашим старым другом... — голос Миделя слегка дрогнул, но он продолжал твёрдо.
Лоу всплеснул руками, словно стремясь снять с себя всякую ответственность за результаты применения своей методики. — Всё в рамках теории. На практике — это уже дело случая, — проговорил он, отводя взгляд.
Мидель подозрительно посмотрел на приятеля, прищурив глаза, будто ловил интонацию. Он слегка откинулся в кресле и продолжил, теперь более сосредоточенно: — Мы все знаем, что обычно пациенты приходят к нам сами или их кто-то направляет. Но этот случай — исключение. Вы будете удивлены, услышав, где и как я встретил своего пациента.
Он сделал паузу, будто смаковал эффект неожиданности: — Ответственность за нашу встречу несёт моя любовь к изобразительному искусству. Вы ведь знаете, я страстный поклонник живописи. Я — завсегдатай Музея изобразительных искусств, не пропускаю ни одной выставки.
Он чуть улыбнулся, вспоминая: — Обычно экспозиции занимают один-два зала и представляют работы одного художника, признанного перспективным. В музее существует принцип — каждая выставка посвящена исключительно одному мастеру. Стиль, тематика, техника — всё подчинено его художественному взгляду.
Когда я получил приглашение на выставку с амбициозным названием "От классицизма до модернизма", сердце моё дрогнуло. Не так уж много художников способны охватить такой диапазон. Я отменил все дела и бросился в музей, предвкушая встречу с творческим гением.
На этот раз выставка заняла четыре зала — уже признак необычности. В программе значилось, что первый зал посвящён полотнам в стиле голландской школы. Это сразу насторожило. Голландские мастера — Рембрандт, Ян Стен, Петер де Хох и, конечно, великий Ян Вермеер — славились безупречной реалистичностью, тщательным вниманием к деталям, тонкой работой со светом и тенью. В их работах каждый объект — будто живой, осязаемый.
И вот, я захожу в первый зал — и передо мной огромный холст. На нём — сцена, написанная в стиле Вермеера: приглушённый свет из окна, женщина, погружённая в чтение письма, текстура тканей, полупрозрачные тени на стенах... Всё — как у него: безмятежно, интимно, невероятно точно. Но я заметил нечто странное. Необъяснимое. И именно это «нечто» стало отправной точкой моей истории.
Мидель вдруг замолчал. Словно нить рассказа оборвалась у него в голове. Его лицо изменилось: глаза заблестели, губы чуть раскрылись, и взгляд устремился в сторону окна — туда, где только играли блики отраженного света. Лоу и Хай одновременно обернулись, пытаясь уловить то, что увлекло его внимание. Но ничего не было — лишь пыльная занавеска, дрожащая от сквозняка.
— Пожалуйста, не останавливайся! — нетерпеливо выпалил Лоу, чуть приподнявшись.
Мидель встряхнулся, словно сбрасывая оковы воспоминания, и, обретя прежнюю сосредоточенность, продолжил уже напряженным и почти отстранённым тоном:
— В глубине полотна... в тёмной комнате, тускло освещённой извне, сидела женщина. Возраст её был неопределён — ни старая, ни юная. Она устроилась у тонкой полоски света, просачивавшегося через щель в ставнях, и внимательно всматривалась в мутное, потрескавшееся зеркало. Мягкие контрасты, глубокие тени и золотистые отблески — всё дышало загадочностью. На поверхности зеркала начиналась странная игра отражений. Сначала — лёгкие искажения, потом — настоящая химерическая мозаика. Женское лицо разделилось на множество граней, каждая со своей эмоцией, состоянием, биографией.
— Я не сразу понял, — говорил Мидель, всё ещё погруженный в образ, — в чём источник этой тревоги, что витала над картиной. Только при более пристальном изучении стало ясно — отражения были не просто вариациями. Это были фрагменты самой женщины, её альтернативные личности, застывшие в зеркальном лабиринте. В одной она была суровой, как строгая наставница. В другой — лукавой, с искрой флирта в глазах. В третьей — насторожённой, словно слышала невидимые голоса. А в четвёртой... — он замолчал на миг — просто ребёнком, наивным, с раскрытыми глазами и полуулыбкой.
Я не мог оторваться от этой картины, — добавил он тихо, — она была как хроника расщеплённой души, рассказанная не словами, а мазками, тенями, отражениями. Ничто из того, что я видел до сих пор, не сравнится с этим.
Лоу и Хай сидели без движения, словно сами оказались внутри того холста. Их сосредоточенные взгляды выдали внутреннюю работу — они пытались разгадать тайну, скрытую за образом.
Мидель глубоко вдохнул. И вдруг... его лицо снова изменилось. Как будто с него сняли маску. Взгляд стал яснее, черты — живее. Он замер, а затем продолжил, уже совсем другим голосом:
Казалось, меня уже трудно удивить, — голос Миделя стал мягче, проникновеннее. — Но вот я перешёл к следующей картине, и передо мной предстала сцена, явно созданная под влиянием Яна Стена — великого наблюдателя повседневности.
— Этот художник — мастер жанровых сцен, — добавил он, как бы поясняя. — В его работах всегда скрыт юмор, ирония, жизнь в мельчайших деталях. Но здесь...
Картина представляла собой странный гибрид: ландшафт Голландии XVII века — зелёная равнина, мягко волнующаяся под ветром — был грубо пересечён шоссейной дорогой, ведущей к современной заправочной станции. Этот урбанистический диссонанс словно разрезал живописную ткань времени.
У бензоколонки — очередь идентичных автомобилей: серые, блестящие, как выведенные под копирку. Через лобовое стекло первой машины проглядывалось лицо дамы в тёмных очках — безэмоциональное, отстранённое. И за ней — ещё и ещё машины, и во всех них сидела одна и та же женщина.
В центре этой абсурдной сценки стоял автозаправщик с выразительными усами, выронив заправочный шланг, из которого тяжело стекала масляная жидкость. Она растекалась по асфальту и образовывала грязную лужу, в которой отражалось небо — как будто природа пыталась напомнить о себе.
— Я не мог отойти, — признался Мидель. — Эта сцена была зашифрована. В ней — тревога, повторяемость, идентичность без индивидуальности. Остальные работы этого зала тоже удивляли — каждая содержала скрытый смысл, как будто художник разговаривал с нами загадками.
Мидель замолчал. Его лицо округлилось, застыло в странном выражении, а дыхание сбилось. Лоу и Хай обменялись тревожными взглядами и почти одновременно подняли руки, чтобы остановить его.
— Всё в порядке... — прошептал Мидель, собравшись с духом. Он жестом показал, что хочет продолжить, и глубоко вдохнув, заговорил снова:
— Когда я наконец перешёл в следующий зал, я не поверил глазам. Это была выставка работ в стиле импрессионизма. Я проверил программку — имя художника всё то же. Это потрясло меня.
— Стиль изменился радикально. Вместо тёмных реалистичных сцен — свет, движение, цвет. Пейзажи словно сошли со стен мастерской Клода Моне: размытые контуры, вибрация света, воздушность мазка. Всё пространство было пронизано сиянием, чистотой.
Одна из картин, наполненная золотыми, красными и оранжевыми оттенками, напоминала работы Ренуара. Его характерная теплота, почти гедонизм в палитре, оживлял сцену. Но даже здесь не обошлось без странности.
— На одной из работ был изображён букет из четырёх цветков сирени. Но каждый цветок наклонялся в сторону, избегая взгляда своих собратьев. Это было неестественно — как будто они отвергали друг друга.
— Я тогда понял, — голос Миделя стал тише. — Этот художник не просто владел стилями. Наличие какой-то скрытого смысла объединяло картины голландской школы и импрессионистов. Я подумал, что это неудивительно, ведь речь шла об одном и том же художнике.
Мидель продолжал, и его лицо медленно затягивалось тенью воспоминания. На лбу прорезались глубокие морщины, словно каждая из них хранила по сюжету картины. И всё же он не собирался останавливаться.
— Итак, насытившись красками импрессионистов, — сказал он глухо, — я перешёл в следующий зал.
Передо мной раскинулось красно-жёлтое закатное солнце, утопающее в кобальтово-синем небе — пульсирующее, как живое сердце моря. В воздухе витал влажный запах соли, а краски на полотне словно испарялись в дымке. Картина напоминала "Солнце садится в тумане" Уильяма Тернера — его экспрессия света и атмосферы, его стремление растворить фигуру в сиянии и разрушить материальность.
— Но художник изменил формулу: на фоне этого почти мифического заката к причалу стремились четыре парусника, каждый — в яростной гонке за место. Матрос на берегу, широко расставив ноги, держал канат как арбитр, с интересом наблюдая за состязанием.
Над головой нависали тяжелые облака, готовые излиться на ту часть моря, которую проигравшие еще не успели преодолеть. Смертельная гонка за спасение, за солнце, за признание. И снова — четыре участника, четыре образа, четыре вариации бытия.
Вдруг на лице Миделя появилась лёгкая улыбка — неожиданная, тёплая, словно он вспомнил игру ребёнка в парке. Настроение его переменилось, и голос стал чуть игривым:
— И вот... я поспешил в последний зал. Меня там встретил настоящий фейерверк фантазии — союз сюрреализма и дадаизма.
Неуклюжие, застенчивые слоны — созданные, без сомнений, фантазией Сальвадора Дали, — шагали в хороводе, сцепившись хоботами с алыми драконами Макса Эрнста. Пространство картин искривлялось: изящные витражи подсознания, извивающиеся клоуны, тигры в боевых позах возле унитаза — образы, родившиеся в снах и снабжённые анатомией бреда.
На самой заметной стене висели две картины:
На первой — спящая дева, над ней парили четыре женских фигуры: плачущая девочка с мячом, нахмуренная школьница с дневником, задумчивая девушка с книгой и деловая женщина с планшетом.На второй — те же образы, теперь в виде подруг, сидящих под кривой яблоней. Все четыре одновременно тянулись к одному румяному яблоку — оно висело, одинокое, на сухой ветке, будто вызывая к себе внутреннюю борьбу.
Ожерелья с часами на каждой из них будто добавляли голоса к сюжету. Приглядевшись, я заметил: время на этих часах — разное, циферблаты и вовсе не совпадали. У одной — плотные деления, у другой — редкие, почти размазанные. Это был знак: время не одно и то же для всех. Каждая живёт в своём темпе, в своём ритме эпохи или ощущения.
В тот момент я машинально взглянул на свои часы. И вдруг — краем глаза — увидел женщину в джинсах и короткой кофточке, оживлённо беседующую с директором музея. Я поднял руку — знаком приветствия старого посетителя. Он, конечно, узнал меня. Подошёл, и с доброй улыбкой жестом пригласил.
— Позвольте представить вас, — сказал он. — Вот — автор этой экспозиции.