|memento mori|
Светало. Алина сидела на полу в куче соломы у стены, обхватив согнутые у груди колени руками.
«Сегодня я умру», - думала она. Странно было осознавать это. Вот это её последнее утро, скоро она увидит свой последний первый луч солнца, последний раз посмотрит на небо, последний раз что-нибудь скажет. Последний раз вздохнёт, последний раз увидит это мир сквозь толщу воды, и в последний раз подумает о чём-нибудь.
Она никогда не думала, что однажды узнает точный день своей смерти и от этого ей сейчас не верилось, что она сегодня действительно умрёт. Надо сбежать! Надо всех перехитрить и сбежать! От этой мысли ей стало веселее, и она стала плести из пучка соломы косичку. Потом рисовала на стене кусочком кирпича жирафа, ослика, пчелу, бабочку, напевая какой-то весёлый мотивчик.
А когда в узкое решётчатое окошко заглянул сонным цыплёнком первый лучик солнца, она отложила все свои дела, встала на колени, обернувшись на восток, и стала молиться:
- Господи, прости меня за всё, что я сделала! Я не знаю, лучше ли мне умереть или ещё пожить, но Ты знаешь. И путь всё будет так, как Ты хочешь. А мне ниспосли сил творить волю Твою, потому что я слаба. Мне очень стыдно, что я так редко вспоминала о Тебе. Что я ходила в этот дурацкий Ведьмин круг... Что в храм не ходила... Если бы я всегда о Тебе помнила, то не попала бы сюда и меня не казнили бы сегодня. Поэтому прошу Тебя в последние минуты моей жизни помоги мне жить по Твоим заповедям, спаси и помилуй меня!
Затем она сорок раз прочла Иисусову молитву, двенадцать раз «Богородице Дево» и три раза «Помилуй мя, Боже», после чего ей стало спокойнее на душе, и она незаметно для себя уснула.
Проснулась она от довольно мерзкого спросонья звона колокольчика и громкого мужского голоса:
- Исповедь! Кто хочет исповедаться! Исповедь!
Медленно соображая со сна, девушка всё-таки вспомнила, что очень давно не исповедовалась и что неплохо было бы это сделать перед смертью. Она вскочила и, подбежав к двери, крикнула:
- Я! Я хочу исповедаться!
- Хорошо, - сказал голос за дверью. И вскоре послышались удаляющиеся шаги и крики:
- Исповедь! Кто хочет исповедаться! Исповедь!
Вскоре послышался тот же звон колокольчика, и тот же мужской голос оповестил:
- Завтрак!
«Правду сказала Джейн, что покормят», - подумала девушка.
Поднос со стаканом воды и деревянной плошкой сухариков поставили возле двери, напротив узкого окошка над полом. Узница протянула руку и взяла сначала стакан, а потом и плошку. Вода оказалось прохладной и очень вкусной. «Точно дождь после жаркого дня», - подумалось ей. Сухарики тоже оказались хороши: пахли хлебом, а не плесенью, и были довольно хрустящими.
«Интересные порядки в этой церковной тюрьме, - подумала пленница, снова садясь на солому. Потом засмеялась: - Как будто я во многих тюрьмах бывала!»
|исход|
Примерно через полчаса двое монахов в чёрных рясах открыли дверь в камеру Джейн. Один из них внёс стул и, поставив его у стены, вышел.
Второй, придерживая дверь, сказал:
- Мы будем за дверью, падре Филипп.
В камеру вошёл высокий худощавый монах в коричневой сутане и в капюшоне. На груди у него был медный крест, а в руках чётки и Библия.
Снаружи щёлкнул затвор двери. Падре Филипп прошёл к стулу и сел на него.
Отец Филипп был очень худой. Девушка подумала, что он, наверное, ест гораздо реже и меньше, чем все узники в этой темнице вместе взятые. Она перекрестилась и, подойдя к священнику, встала на колени. Девушка попыталась припомнить, когда в последний раз исповедовалась и не смогла. Кажется, это было ещё до того, как она стала работать в трактире.
Её охватило знакомое чувство робости, которое она испытывала всегда, когда исповедовалась. Она почувствовала, что у неё дрожат руки и, наверное, голос сорвётся, стоит ей заговорить. Но она собралась духом и, сложив молитвенно дрожащие руки и опустив голову, начала:
- Я часто спорила с Хэмишем – это хозяин трактира, где я работала, и часто вела себя грубо; пару раз осуждала некоторых своих знакомых за то, что они нескромно себя вели. А осуждала я их, наверно, потому, что они красивее меня и всем нравятся, а я нет. А зависть – это ведь тоже грех. Иногда я ругаюсь нехорошими словами и очень редко молюсь. Не была на воскресной службе уже много воскресений подряд, а исповедовалась последний раз уже и не вспомню когда.
Тут «грешница» решила взглянуть на священника. Он смотрел куда-то в сторону и перебирал свои потрёпанные чётки. Его восковое лицо, аскетически худое со впалыми щеками, было строго и сосредоточено. Его молчание пугало. «Уж лучше бы сказал что-нибудь. Или это он молчит, потому что не верит, что у ведьмы так мало грехов?»
Вздохнув, она продолжила:
- Когда я только прибыла в Кронсбери, я украла кусок хлеба у торговки булочками, - призналась узница. – Я ужасно хотела есть. Хотя, конечно, это и не оправдание.
Она промолчала, собралась и решительно выпалила:
- А ещё я ходила в Ведьмин круг, в Кронсби. Два раза. Я даже не знаю толком, зачем. Кажется, я запуталась и вместо того, чтобы молиться, пошла искать ответы там.
Алина выдохнула, но так и не осмелилась взглянуть падре в глаза. Сейчас она осознала, насколько дурно она поступила, сходив в Дримхук.
Взгляд девушки вновь сосредоточился на руках священника.
Кожаные потрёпанные чётки одна за другой медленно перекатывались в худых узловатых пальцах падре. «Интересно, он читает Иисусову молитву?» - подумала девушка. Временной промежуток между двумя чётками соответствовал времени прочтения Иисусовой молитвы.
- А ещё, - следя за пальцами падре Филиппа, произнесла узница, - кажется, вчера на суде я нагрубила кардиналу Анне. Надеюсь, Бог и Его преосвященство простят мне это.
И тут её взгляд остановился на серебряной печатке, украшавшей указательный палец правой руки падре. Это было изображение четырёхконечного креста, увитого виноградной лозой – знак древнего религиозного Ордена. А на среднем пальце левой руки было кольцо с массивным янтарно-медовым камнем, внутри которого расплывчато пламенела алая звезда неправильной формы.
Девушка, в изумлении и растерянности не знавшая, что и сказать, медленно подняла голову вверх и встретилась с пронизывающим взглядом янтарно-карих глаз, которые строго и спокойно смотрели из-под полуопущенных век прямо ей в душу.
- Я знаю, - произнёс Анна, - что ты не Джейн.
Она крепче прижала руки друг к другу, чтобы они не дрожали так сильно. Ей ужасно хотелось отвести глаза, отвернуться, чтобы не чувствовать себя будто в ярко освещённой комнате в ночи с распахнутым настежь окном. Но это чувство завораживало, гипнотизировало – никто никогда не смотрел на неё так, будто бы в самоё её сердце.
- И не ведьма, - продолжил Анна. - Однако мне также известно, что тебе здесь не место.
- Значит, - осмелилась сказать девушка, чувствуя, как горло предательски напрягается и голос дрожит, - Джейн вернётся обратно в это тело?
- Судьба Джейн не должна волновать тебя.
- А куда отправлюсь я?
- Ты покинешь этот мир.
- Значит, я умру?..
- Склони голову, дочь моя, - произнёс вместо ответа Анна, вставая со стула. – Я прочту отпустительную молитву.
Он положил ей руки на голову. От его одежды пахло ладаном и осенним садом. Она ощущала тяжесть его рук, лежащих на её голове поверх платка и вместе с тем необычайную ясность и лёгкость в мыслях. Никогда раньше ей не было так спокойно на душе...
Анна неторопливо прочитал короткую молитву на латыни и закончил словами:
- Отпущаются грехи рабе Божьей Алине. Прости ей, милосердный Боже, все грехи ея, вольные и невольные.
Потом он дал поцеловать ей Библию и велел вставать.
- Алина – это не твоё настоящее имя, - проговорил Анна медленно и задумчиво.
- Нет, - покачав головой, ответила она и торопливо стала объяснять: – Когда я пришла в себя, я не помнила, как меня зовут. А у Джейн на одежде было написано «Джейн Эллен Маррс», и я решила, что буду Алиной. Я ничего не знаю о себе, если честно.
Анна задумчиво посмотрел на девушку своими янтарными глазами из-под полуопущенных век и сказал:
- Ты изменила внешность Джейн. Ей было тридцать три года, а тебе нет и двадцати. У неё были длинные вьющиеся волосы и карие глаза. А ещё, - он помолчал, глядя куда-то за спину девушке, – она была ведьмой.
Алине показалось, что в его бесстрастном голосе прозвучала грусть.
- Готова ли ты к исходу? – спросил он.
Девушка кивнула.
Его преосвященство достал из складок сутаны маленькую книжицу и бутылочку с водой. Пролистав книгу, он убрал её обратно. Потом дал Алине отхлебнуть воды из бутылочки и, шепча какие-то слова на латыни, прислонил печатку с крестом ко лбу девушки.
....Спустя мгновение она увидела откуда-то сверху, как тело Джейн внизу медленно оседает к ногам кардинала, а в камеру вбегают монахи.