Эпилог
Авари
За стеклом проплывали туманные шотландские холмы, окутанные предрассветной мглой. Они похожи на размытые пятна акварели, как и всё в моих глазах, застилаемых слезами.
Моё тело помнило всё. Помнило тяжесть его рук на моих бёдрах, шершавость его ладоней, скользивших по моей коже, будто пытаясь запечатлеть каждый её сантиметр. Помнило жар его дыхания на моей шее, влажную теплоту его рта на моих сосках, от которой всё внутри сжималось в тугой, сладкий узел. Оно помнило тот сокрушительный, первозданный момент, когда он вошёл в меня, наполняя до краёв, стирая границы, заставляя меня чувствовать себя одновременно и бесконечно хрупкой, и абсолютно могущественной.
Я до сих пор чувствую его внутри себя. Призрачное, пульсирующее эхо его движений, глубокая, ноющая пустота там, где несколько часов назад была полнота. Когда я сменила бельё перед отъездом, мои пальцы дрожали, а на внутренней стороне бедер я увидела легкие синяки — следы его пальцев, отметины нашего последнего, отчаянного единения. Я прикоснулась к ним, и по телу пробежала волна жгучего стыда и... тоски. Такая горькая, такая физическая тоска, что я едва сдержала рыдание.
Я сбежала. Я, Авари Квелл, которая смотрела в глаза темнейшим магам и не отводила взгляда, сбежала от восемнадцатилетнего юноши, оставив его спящим в нашей тайной комнате, нашем хрупком убежище, которое теперь навсегда останется для него памятником моего предательства.
Но что мне оставалось делать?
Проснуться утром в его объятиях? Увидеть в его глазах то самое обожание, ту надежду, которые я видела прошлой ночью? Смотреть, как он строит воздушные замки нашего невозможного будущего, зная, что каждый его взгляд, каждое прикосновение отныне будет для нас ядом? Мы перешли грань. Мы сорвали все покровы, и теперь невинная игра во взгляды и шёпоты была бы уже не игрой, а мучительной, унизительной ложью.
Я не могла этого вынести. Не могла вынести мысли, что каждое наше свидание будет отравлено страхом разоблачения, а его взрослеющая, пылкая душа будет медленно увядать в тени этой тайны.
Испугалась? Да, я испугалась. Но не последствий, не сплетен. Я испугалась той силы, которую он имеет надо мной. Той всепоглощающей потребности, что заставила меня забыть обо всём — о моём долге, о его будущем. Когда он был внутри меня, ничего больше не существовало, и это было самым страшным и самым прекрасным ощущением в моей жизни.
А потом наступило утро. Первый луч солнца упал на его лицо, и холодный ужас медленно пополз по моим жилам, сменяя ночную истому. Я увидела его — не опасного, сложного мужчину, с которым я вела свою дуэль, а юношу. Моего ученика, лежащего в моей постели.
Я представила себе лица коллег, статью в «Пророке», письмо от министра магии, его будущее, растоптанное в грязи из-за моей слабости. Его отца...
Я не могла дышать. Я аккуратно, с замирающим сердцем, сняла его руку с моего бедра. Он что-то пробормотал во сне и улыбнулся. Эта улыбка добила меня окончательно.
Я оделась в полумраке, мои пальцы дрожали так, что я не могла застегнуть плащ. Каждый звук — шорох ткани, скрип пола — казался мне оглушительным. Я смотрела на него, на его спящее тело, на нашу скомканную постель, и знала — если я сейчас не уйду, я не уйду никогда. Я погублю его и себя.
В кабинете меня ждала сова от директора MACUSA. Настоящий вызов, не придуманный. Срочное дело о контрабанде артефактов. Судьба давала мне шанс. Последний шанс сбежать.
Я написала два письма. Одно — директору Дамблдору, сухое, официальное, о срочном отъезде. Второе... второе я написала ему. Листок пергамента, испещрённый дрожащим почерком. Я писала о своей слабости. О своей трусости. О том, что наша ночь была самым прекрасным и самым ужасным событием в моей жизни. Что я не могу быть тем, кто сломает его будущее. Что он должен забыть меня. Должен жить. Стать тем великим волшебником, которым ему предначертано быть.
Я перечитала его и потом, с рыданием, которое рвалось из горла, скомкала и бросила в камин. Пламя жадно лизнуло пергамент, и слова, полные моей боли, обратились в пепел. Какое я имела право? Какое я имела право оставлять ему такие слова? Они стали бы для него не утешением, а новой цепью. Новой болью. Я и так причинила ему достаточно боли.
Лучше пусть думает, что я бессердечная карьеристка. Лучше пусть ненавидит меня. Ненависть лечит быстрее, чем жалость к себе и недосказанность.
Прости меня, Теодор. Прости за эту ночь. Прости за это утро. Прости за то, что я оказалась слишком слаба, чтобы остаться и быть твоим проклятием. Пусть лучше я стану для тебя просто воспоминанием. Дурным сном. Далёкой американской мечтой, что разбилась о суровые камни Хогвартса в одну-единственную, бесконечно долгую ночь.
***
Я шла, механически отвечая на кивки коллег, моё лицо было привычной маской собранности и лёгкой усталости. Прошло два долгих года, прожитых в ритме отчётов, расследований и бессонных ночей, когда единственным спасением от мыслей о нём была работа до изнеможения.
И вдруг... я его услышала.
Сначала это был просто обрывок, низкий тембр, прорезавший привычный гул голосов. Он прозвучал где-то за спиной, в боковом коридоре. Моё сердце не ёкнуло — оно просто остановилось. Замолчало, превратившись в комок льда в груди. Кровь отхлынула от лица с такой силой, что в ушах зазвенело.
Это галлюцинация. Сейчас пройдёт. Ты сходишь с ума, Авари. Окончательно.
Я заставила себя не оборачиваться, не выдать и тени волнения, но ноги сами понесли меня вперёд быстрее, почти бегом. Я влетела в свой кабинет, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, тяжело дыша, как будто только что избежала погони.
Комната плыла перед глазами. Его голос. Это был он. Я бы узнала его из тысячи. Тот самый низкий, немного хриплый тембр, что шептал мне на ухо в полумраке Выручай-комнаты.
Я дошла до своего кресла за и рухнула в него, как подкошенная. Всё тело дрожало мелкой дрожью. Я провела руками по лицу, пытаясь стереть образ, выжженный на внутренней стороне век: его глаза в свете камина, полные той самой тьмы, что манила меня, как пропасть.
И тогда раздался стук. Три отрывистых, уверенных удара в дверь.
«Коллеги», — промелькнуло в голове. «Отчёт. Совещание». Мир продолжал вертеться, требовал моей эффективности.
— Войдите, — выдавила я, не поднимая головы, уставившись в узор на дереве стола. Мне нужно было всего несколько секунд. Собраться. Надеть маску.
Дверь открылась, заскрипели шаги по паркету. Двое. Я подняла глаза, готовясь к встрече с безликими лицами отдела магического правопорядка.
И мир остановился. Рядом с моим заместителем, Томасом, стоял он. Теодор Нотт.
Но это был не тот юноша, которого я оставила в Хогвартсе. Всё в нём изменилось. Он был выше, шире в плечах. Его чёрный костюм, безупречного покроя, подчёркивал новую, взрослую мощь. Лицо потеряло последние следы юношеской мягкости, скулы стали резче, взгляд... Тот же пронзительный, аналитический ум светился в его серых глазах, но теперь в них не было ни одержимости, ни боли. Была спокойная, леденящая душу уверенность. И он улыбался. Лёгкая, едва заметная улыбка тронула уголки его губ, когда он смотрел на моё, должно быть, абсолютно ошеломлённое лицо.
— Миссс Квелл, — произнёс Томас, и его голос прозвучал как из другого измерения. — Разрешите представить нашего нового стажёра по программе международного обмена. Подавал заявку сам, прихватил с собой вашу рекомендацию. Говорит, вы были в восторге от его работ ещё в Хогвартсе. Теодор Нотт.
Я не дышала. Я смотрела на Теодора, а он смотрел на меня. Его взгляд скользнул по моему лицу, по моим неподвижным рукам, сжатым в бессильные кулаки на столе. Он видел мою панику, моё смятение, мою немую, животную жажду, что вспыхнула с новой, ослепляющей силой.
— Мистер Нотт, — наконец выдавила я, и мой голос прозвучал хрипло, чужим. — Это... неожиданно.
Он сделал небольшой, почтительный поклон головой.
— Профессор Квелл, — его голос заставил вздохнуть. — Для меня большая честь работать под вашим началом. Я очень ценю предоставленную вами возможность. Ваша рекомендация... — он сделал крошечную паузу, и в его глазах мелькнула та самая, знакомая искорка, — ...была невероятно проницательной. Я постараюсь её оправдать.
Он говорил о той самой рекомендации. Той, что я писала ему в самом начале, когда он был лишь талантливым, опасным студентом, а я — его профессором, пытающейся отгородиться от его настойчивого внимания стеной профессиональной холодности. Я предлагала ему стажировку в MACUSA, а он тогда отказался.
А теперь... теперь он здесь. С моей же рекомендацией в руках. Какой великолепный, изощрённый удар.
Томас что-то говорил о программе стажировки, о кураторстве. Я кивала, не слыша ни слова. Всё моё существо было сконцентрировано на нём. На том, как он стоит — непринуждённо, но собранно, как хищник, затаившийся перед прыжком. На том, как свет от лампы падает на его тёмные волосы, выхватывая знакомую прядь, что всегда выбивалась на лоб.
— ...так, я оставлю вас, — закончил Томас.
Томас вышел, и дверь закрылась. Мы остались одни. Тишина в кабинете зазвенела, наполнившись гулом нашего прошлого, моего предательства.
Он не двигался. Просто смотрел на меня. Его улыбка исчезла, но выражение лица не стало враждебным. Оно было... изучающим. Как будто он видел перед собой не сотрудницу MACUSA, а ту самую Авари, что лежала под ним в Выручай-комнате, беззащитная и нуждающаяся.
— Зачем? — прошептала я, и это было всё, что я смогла выжать из себя.
Он медленно подошёл к столу и положил перед собой мою рекомендацию.
— Вы когда-то сказали, что я мог бы добиться здесь многого, — произнёс он тихо. — Я решил, что вы были правы.
Он посмотрел на меня, и в его взгляде было всё: и боль моего ухода, и горечь, и та самая, неистовая решимость, что всегда была его сутью.
— И кроме того, — он сделал паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе, — у нас остался неоконченный разговор, профессор. Или, если позволите... Авари.