Глава 7
Ветер терзал мои волосы, будто пытался что-то прошептать - настойчиво, назойливо. Я раздражённо откидывала упрямые пряди с лица, но они тут же возвращались обратно, словно назло. Под навесом полуразваленного вокзала я стояла, прижав к ноге тяжёлую дорожную сумку. Всё внутри звенело и пело: вот он - долгожданный миг свободы. Пусть поездка и короткая, но такая нужная, такая желанная.
Утром я отвезла Лёлика к маме. Он, как всегда, устроил целую трагедию. Забрался на подоконник, с достоинством стегал подушку хвостом - хлоп, хлоп - и даже не снизошёл до прощального взгляда. Но он это переживёт, всего-то три дня. Хотя, судя по его взгляду, брошенному мне вслед, мысленно он уже вычеркнул меня из завещания.
Я снова посмотрела на часы. Пять минут до отправления. Пусто. Ни знакомой походки, ни весёлого оклика. Ну где же ты, моя ведьма? Что за бестолковые метла у тебя сегодня?
И вдруг - в потоке прохожих, в шуме я увидела её. Рита быстро приблизилась, обняла меня с силой, как будто и правда боялась опоздать навсегда.
- Прости, пожалуйста! - выдохнула она мне в плечо. - Утром дверь заело, ни с того ни с сего. Стояла, дёргала, как дура, думала - всё, не выберусь. Испугалась, что не успею. Но, слава богу, всё обошлось.
Я рассмеялась, отстраняясь и глядя на неё с лёгкой усмешкой:
- А я-то уже думала, что нашу ведьму подвела метла.
- Нет-нет, - фыркнула Рита, - метла сегодня послушная, как никогда.
И в этот момент на станцию как по заказу въехал наш поезд - с протяжным гудком, как будто знал, что нам чуть-чуть нужно было подождать. Мы взяли сумки, переглянулись и молча зашли внутрь вагона.Мы сели и заняли свои места - у окна, лицом по ходу. Как только поезд дёрнулся и медленно пополз вперёд, Рита повернулась ко мне, сияя:
- Ты не представляешь, как я рада, что мы едем вместе. Отдых, наконец. Без всего этого...
- Да ты тоже не представляешь, - кивнула я. - Просто... вот.
Больше слов и не требовалось. Мы обе знали, насколько этот короткий побег был важен - почти как глоток воздуха после долгого нырка.
Поезд тем временем набирал ход. Колёса постукивали в ритме дороги - ровно, чуть убаюкивающе. Сквозь окно пролетали деревья - высокие, зелёные, некоторые с жёлтыми вспышками листвы, как будто кто-то неаккуратно брызнул краской. Просторы за стеклом тянулись плавно и бесконечно - поля, перелески, редкие домики с покосившимися заборами.
В вагоне сидели разные люди. Пожилая пара, сидевшая через проход, молча держалась за руки. Молодая мама с ребёнком, который грыз булочку и упрямо смотрел в окно. Рядом с ними студент с наушниками в ушах, рюкзак под ногами, глаза прикрыты - будто спит, будто не здесь.
Контролёрша подошла неожиданно - женщина в форме, с суровым выражением лица, но в глазах у неё светилась усталость, знакомая каждому, кто давно работает с людьми.
- Билетики, пожалуйста, - попросила она, и мы, не спеша, достали билеты. Всё было в порядке.
Когда она ушла, мы снова откинулись на спинки сидений. Поезд мягко покачивался, солнце пробивалось сквозь листву, и всё казалось немного замедленным, как в кино. Словно кто-то сверху нажал "пауза", чтобы мы могли просто посидеть, просто ехать... просто быть.
- Рита... а Анну Каренину знаешь?
Рита чуть вздрогнула, словно я выдернула её из дремоты. Открыла один глаз и неуверенно пробормотала:
- Что?.. Что ты сказала?
Я фыркнула, махнув рукой:
- Ай, да ладно, проехали.
- Подожди, - Рита выпрямилась и глянула на меня внимательнее. - Что ты спросила?
- Да это... Шутка такая была. Про Анну Каренину.
- Какая шутка? - Рита явно ещё не до конца вернулась в реальность.
Я закатила глаза, усмехаясь:
- Ну ты чего, Рита. Я ж у тебя спрашиваю - Анну Каренину знаешь? А ты мне: "Что?" - как будто вообще не в теме. Ну и я такая: "Проехали". А Анна Каренина же под поезд бросилась.
Рита уставилась на меня, а потом театрально закатила глаза и схватилась за голову:
- Леся, Господи Боже мой... Едь спокойно, а? Лучше вон подрими в дороге, чем Анну Каренину вспоминать в поезде, тем более в таком виде!
Мы ехали уже какое-то время. Поезд продолжал покачиваться, мир за окном всё так же плыл мимо - деревья, просёлочные дороги, редкие остановки. Всё шло спокойно, ровно, почти сонно, пока вдруг где-то ближе к концу вагона не заиграла музыка. Кто-то, не особенно заботясь о громкости, включил песню - характерный гитарный перебор, хрипловатый голос.
- О, Господи... - прошептала я, узнавая знакомые аккорды. - Только не это.
Рита напряглась, прислушалась - и её глаза расширились.
- Это же... «Бутырка»?! - выдохнула она, не то с ужасом, не то с восхищением.
- «Картинка - медсестра», - подтвердила я, еле сдерживая смех. - Классика.
Мы переглянулись и одновременно расплылись в улыбках. Музыка была настолько не к месту, что именно этим и попадала точно в настроение. И ведь в какой-то момент всё стало на удивление органично: поезд, потрёпанный вагон, случайные попутчики, лёгкий дурдом вокруг - и вот она, мелодия эпохи...
...
Поезд замедлил ход, и вагон, дрогнув напоследок, остановился с лёгким скрипом. Мы прибыли. Перрон встречал нас теплом и солнечным светом, в котором всё казалось чуть нереальным - как будто за стеклом открытки из детства.
На платформе было оживлённо. Кто-то спрыгивал с последней ступеньки с рюкзаком за спиной, кто-то суетливо оглядывался в поисках знакомых лиц. Чуть дальше от нас девушка бросилась на шею парню в футболке с выцветшим логотипом, и тот едва устоял на ногах, смеясь. Рядом пожилая женщина махала рукой, стоя на цыпочках, пока к ней не подошёл высокий мужчина с букетом - обнял, наклонился к уху, сказал что-то, от чего она вдруг покраснела.
Все эти маленькие сцены - чужие, но такие тёплые - рассыпались вокруг нас, как капли после дождя.
Мы с Ритой неспешно прошли через перрон, сжимая в ладонях ручки сумок. Было странное чувство - будто не просто приехали в новое место, а вернулись туда, где нас ждали. Хотя здесь нас никто не встречал - только солнце, сосны и тишина.Вдоль дорожки - аккуратные деревянные домики, каждый со своим крыльцом, занавесочками и табличкой с номером. Рядом - блестящее на солнце озеро, в котором отражалось небо. Поодаль, чуть дальше в тени деревьев, прятались кафешки - с яркими зонтиками, запахом кофе и смехом. В воздухе витал аромат шашлыка, цветов и, почему-то, ванили.
- Слушай, ну красота же, - протянула Рита, оглядываясь. - Как в каталоге. Только лучше, потому что это не реклама.
Мы подошли к нашему домику - пятый номер. Крошечный, но очень милый: выкрашенный в светлый цвет, с резными ставнями и скамеечкой у входа.
- Ну и где ключи, а? - спросила Рита, ставя сумку у ног.
- В почтовом ящике, - ответила я, подходя ближе. - Всё цивильно. Сейчас...
Я открыла крышку небольшого деревянного ящика, и правда - внутри лежал аккуратный конверт с ключами. Щёлкнула замочная скважина, дверь поддалась с лёгким скрипом, и мы шагнули внутрь.
В доме нас встретила приятная прохлада. Просторная комната с высокими потолками, светлые стены, льняные шторы, качающиеся от лёгкого сквозняка. В центре - деревянный стол с вазой, в которой уже стояли полевые цветы. Кухонный уголок с чистой посудой, плетёные кресла, мягкий коврик на полу. В спальне - две широкие кровати с белыми покрывалами, запах свежести и древесины.
- Хочу тут жить, - сказала Рита, поворачиваясь на месте. - Просто навсегда.
Я только кивнула. В этом доме действительно было что-то... правильное. Как будто всё здесь было на своём месте, как и мы - впервые за долгое время.
Мы немного отдохнули, разложили вещи, и домик начал напоминать что-то почти своё. Внутри было тихо, а за окном лениво шуршали деревья — они тоже, кажется, наслаждались тишиной.
Рита рылась в сумке, пытаясь сообразить, куда она засунула зарядку от телефона, а я, устроившись за столом, достала блокнот и ручку.
— Ну что, — сказала я, глядя на неё, — давай составим список. В магазин ведь всё равно идти. Что будем брать?
Рита выглянула из спальни, прижимая к груди целую охапку зарядок и шнуров:
— А мы будем шашлык делать?
— Ну естественно, — кивнула я. — Мы же цивилизованные люди. Как без шашлыка?
— Тогда мясо, — сразу включилась она. — Мы его потом замаринуем. И... сметана, огурцы, помидоры, немного лука, чуть-чуть картошки... Ну и хлеб, конечно.
Я старательно всё записывала, по-хозяйски прищурившись:
— Так… мясо, сметана, овощи, хлеб. Что-то ещё?
— А! Вода, — вдруг спохватилась я. — Здесь же из-под крана пить нельзя. Нужно бутылочную взять.
— Точно! — кивнула Рита. — Молодец, что вспомнила. А если что-то забудем — в магазине на месте додумаем.
— Согласна, — сказала я, закрывая блокнот с чувством выполненного долга.
Мы взяли сумки, накинули лёгкие куртки — и отправились в магазин. Дорога шла мимо озера, мимо тех самых домиков, где уже кто-то жарил что-то ароматное на мангале. У кафе играла музыка, по гравийной дорожке проехал велосипедист. Мир был живой, солнечный, расслабленный.
В магазине мы неспешно бродили между полками, смеясь, споря, перебирая продукты, как будто от того, какую именно сметану выбрать, зависел весь отдых.
На полпути к кассе Рита вдруг остановилась и ткнула пальцем в стеллаж:
— Слушай, а давай возьмём маршмеллоу? Ну эти, зефирки для костра. Будем жарить на палочках, как в кино.
— Отличная идея, — кивнула я. — Только не забудь, что потом ты будешь отдирать их от зубов полвечера.
— Плевать, — усмехнулась она. — Это же часть ритуала.
А чуть дальше, у витрины с выпечкой, я увидела их — те самые, с золотистой корочкой, посыпанные сахаром.
— Подожди, — сказала я. — Две булочки с творогом. Я беру и даже не спорь.
— Не собираюсь, — хмыкнула Рита. — Я возьму себе половину твоей.
Вышли мы из магазина с двумя тяжёлыми пакетами, маршмеллоу, булочками и ощущением, что жизнь в этот момент устроена абсолютно правильно. Впереди нас ждали солнце, шашлык, костёр — и весь этот маленький, уютный мир, где всё на своих местах.
...
После магазина мы вернулись в домик, переоделись в купальники, наспех стянули волосы в пучки и надели солнцезащитные очки. Из шкафа, где всё было предусмотрительно разложено, я достала две ракетки для бадминтона — хозяин, видно, знал, как украсить летний день. Рита одобрила:
— Вот за это ему отдельное спасибо. Отдых по плану — это святое.
Мы собрали сумку с водой, полотенцами и булочками, захватили одеяло — и направились к озеру.
Солнце уже стояло высоко, воздух был горячим, но не душным — тот самый, насыщенный запахами дня: мокрая трава, крем для загара, что-то сладкое из кафе, древесный дым с чужих мангалов.
Возле озера кипела летняя жизнь. Кто-то играл в волейбол — мяч летал над сеткой, крики и смех доносились до самого берега. Дети носились по воде, визжа от удовольствия. С высокого деревянного помоста ребята по очереди прыгали в озеро, разрезая гладкую поверхность с весёлым всплеском.
Мы прошли чуть дальше, где было поспокойнее, нашли свободное местечко под раскидистым деревом. Я бросила сумку, Рита — одеяло, и мы вдвоём расправили его, приглаживая по углам.
— Готова? — спросила я.
— Готова как никогда, — ответила Рита, уже стягивая с себя пляжную накидку.
И вот, не сговариваясь, мы обе рванули с места, будто по сигналу. Голоса, крики, шум — всё осталось где-то позади, когда мы с разбегу влетели в воду. Она обняла нас сразу — тёплая, освежающая, с запахом озера и звуком лета.
Мы нырнули, вынырнули, закричали от восторга — громко, по-настоящему, как умеют кричать только счастливые и свободные.
Мы плавали уже с полчаса, не торопясь. Озеро оказалось таким просторным, что шум с берега почти не долетал — только плеск воды и крики чаек где-то вдалеке. Мы отплыли чуть подальше, где было по-настоящему спокойно, и зависли в воде, глядя друг на друга через солнечные блики.
Я поднырнула, вынырнула и, поправляя волосы, сказала:
— Рита, хочешь ещё одну шутку? Ну, в том же духе, как с Анной Карениной.
Рита тут же закатила глаза, но с улыбкой:
— Я уже боюсь. Ну ладно, давай, только если я должна отвечать «не знаю» — так и скажи сразу.
— Именно! — обрадовалась я. — Ты должна ответить: «не знаю». Только так работает.
— Ну хорошо, — сказала она, делая вид, что морально готовится. — Давай свою гениальную шутку.
— Бедную Лизу знаешь?
— Не знаю.
Я вскинула руки в восторге:
— Ай, да ладно, проплыли!
Рита закашлялась от смеха, зажмурилась, отбросила голову назад:
— Лесь, пожалуйста, я тебя умоляю… Я сейчас заплачу! Ну зачем ты такие шутки шутишь?!
Я уже хохотала, расплываясь по воде, как медуза.
— Ну я же не могу молчать! Искусство требует выхода! А ты не любишь, что ли, литературу?
— Люблю, — фыркнула Рита. — Но ты же её читаешь, а я стихи пишу. Это разные вещи. У тебя — трагифарс, у меня — лирика.
Я сложила руки театральным жестом:
— Главное, что шутка понравилась. Я правильно понимаю, что она тебе понравилась?
Рита покачала головой, смеясь:
— Да, шутка понравилась. Но, пожалуйста, больше так не шути. Моя душа не выдержит.
— Обещать не могу, — сказала я и снова рассмеялась, ныряя в воду с довольным видом.
После купания мы немного обсохли на солнце и принялись играть в бадминтон. Воланчик летал между нами, как сумасшедший, то падая в песок, то взмывая высоко в воздух. Иногда мы попадали по нему с грацией олимпийских чемпионок, а иногда... ну, как получалось.
— Лесяяя! — визжала Рита, убегая за улетевшим воланчиком в кусты. — Я не готова к таким физическим нагрузкам на отдыхе!
— Физкультура, между прочим, продлевает жизнь, — парировала я, хитро улыбаясь.
В какой-то момент Рита оступилась, поскользнулась на сухом песке и с шорохом грохнулась прямо на спину.
— УРАГХ! — драматично воскликнула она, лежа с раскинутыми руками, как морская звезда.
Я упала рядом от смеха, каталась по песку, задыхаясь:
— Ну ты и спортсменка!
— Нечего ржать! — фыркнула Рита, сама уже улыбаясь. — Это была внезапная демонстрация приёма самоукладывания на пляже!
Мы снова сбегали искупаться — освежились, обсмеялись, и только к вечеру, когда солнце начало опускаться к линии деревьев, вернулись на одеяло, чуть уставшие, солёные, но абсолютно счастливые.
— Давай папирствуем, — предложила я, устроившись поудобнее.
— Да, — согласилась Рита. — Самое время для творожно-духовного очищения.
Мы достали булочки с творогом. Они были мягкие, сладкие, с еле уловимой ванильной ноткой.
Рита откусила кусок, пожевала задумчиво, глядя в озеро, а потом, всё ещё жуя, спросила:
— Леся... а ты зфф... зффнаешь, почшчему мужщины начали активно вымирать в двадцатом веке?
Я сглотнула, глядя на неё в лёгком замешательстве:
— Ммм… нет. Почешму?
Рита сделала паузу, дожевала, подняла брови и произнесла с торжественностью, едва не захлёбываясь смехом:
— Потому что это был век ХХ!
Я на секунду зависла, а потом меня прорвало. Мы обе начали хохотать так, что булочки чуть не вылетели у нас изо рта. Я уткнулась лицом в одеяло, пытаясь отдышаться:
— Рита, ну пожалуйста! Я не могу! Это что вообще щас было?! — задыхалась я сквозь слёзы.— Ну ты и гений, — хриплю я. — Пиши свои булочные шутки, издавай отдельным сборником.
— С иллюстрациями! — хохочет Рита.— Я на обложке с булкой!
Смех ещё долго не сходил с нас. Мы лежали на покрывале, глядя на небо, смеясь от простых, странных шуток, и от того, что рядом есть тот, кто их поймёт. Солнце садилось, воздух был тёплым, булочки сладкими, и мне казалось, что этот день — точно один из тех, которые запоминаются навсегда.
...
Когда солнце окончательно начало клониться к горизонту, воздух стал мягче, прохладнее — и мы решили прогуляться. Озеро мы обогнули с другой стороны, выбрав тропинку, что вела к небольшому парку рядом. Там деревья стояли вплотную друг к другу, свет пробивался сквозь листву полосками, и в этих тенях всё казалось немного сказочным. Где-то неподалёку стрекотали кузнечики, пахло нагретыми соснами и чем-то сладким — будто липы, мёдом.
Мы шли неспешно, молча, просто наслаждаясь вечером. И вдруг:
— Леся! Малииина! — и, не дав мне даже опомниться, потянула за руку. — Смотри, сколько её! Сейчас насобираем!
Я споткнулась о корень, чуть не упала, и только потом разглядела то, что привлекло Ритино внимание.
— Рита… — осторожно начала я, прищурившись. — Какая, к чёрту, малина?.. Это шиповник.
— В смысле? — Рита уже наклонилась к кусту, приглядываясь. — А, ну блин… и правда… он просто скрючился от солнца. Я думала, ягоды…
Я рассмеялась, отряхивая ладони:
— Видишь, у него даже колючки в два раза злее. Потому что он шиповник. А не малина. Природа не врёт.
Рита надулась:
— Ну почему здесь нет нормальной малины?.. Лето же!
— Ну пойдём, зайдём в город, к магазину. Купим малину — настоящую. В коробочке, как цивилизованные туристки.
Рита махнула рукой, сдавшись:
— Ну пойдём. Магазин снова наш друг и поставщик летнего настроения.
Дорожка к магазину вилась вдоль берега, и с обеих сторон то и дело попадались маленькие летние кафе, киоски с мороженым, сувенирные лавки. Повсюду — запах ванили, копчёностей, кофе и чего-то солоноватого от воды. В воздухе звучала расслабленная музыка, а где-то впереди играла гармошка — как будто весь курорт жил своей отдельной, беззаботной жизнью.
Рита оглядывалась по сторонам с таким восторгом, будто оказалась в фильме, где все только и делают, что счастливо пьют лимонад и улыбаются.
— Леся, смотри! — Рита ткнула пальцем в пивную с броской вывеской, на которой каллиграфическим шрифтом было написано:
«Я хочу туда , где нас будет трое: я, ты и разливное».
— Ну что это за прекрасный пиар-ход, — вздохнула она почти с уважением. — Я бы в такое место точно зашла… будь нас трое.
Я засмеялась, покачав головой:
— Рита, вообще-то приехали отдыхать, а не разливное пить.
Рита закатила глаза и театрально всплеснула руками:
— Простите пожалуйста. Искусство вывесок повергло меня в искушение!
— Тем более, — строго произнесла я, — мы вообще-то шли не за разливным, а за малиной. М-а-ли-н-ой.
— Так и быть, — кивнула Рита, — сегодня разливное я променяю на малину. Хотя, скажу честно, это стоило мне душевных усилий.
Мы обе засмеялись и продолжили путь, пока закат нежно окутывал курорт мягким персиковым светом, а где-то рядом зазвонил велосипедный звоночек.
...
Мы переоделись потеплее: Рита надела уютные штаны и осталась в майке , а я накинула кофту, а снизу оставила шорты — в этом наряде было что-то забавное и по-дачному домашнее.
На заднем дворике у домика мы установили мангал. Я уже вовсю ковырялась с углями, складывая сухие щепки и бумагу, пытаясь зацепить искру, когда крикнула:
— Рита! Давай иди мариновать шашлык! В соусе ,там всё на столе.
— Сейчас! — откликнулась она из дома. — Только руки вымою. А шампуры взять?
— Обязательно!
— Хорошо-хорошо! — послышался её голос уже ближе.
Через минуту она вышла, держа в одной руке большую миску с мясом, а в другой — связку шампуров. Волосы были слегка растрёпаны, на лице — решимость.
— Так. Давай творить магию, — сказала Рита, ставя миску на столик. — Сейчас всё замаринуем, промнем, в любви признаемся — как надо.
Я в это время присела у мангала, аккуратно раздувая пламя, и наблюдала, как первый дымок лениво поднимается в небо. От него пахло древесиной, теплом и чем-то уютным, почти домашним.
— Главное — без драм и без сырых кусочков, — сказала я, — а то будет не ужин, а неоконченная трагедия.
— Без паники. Я мастер маринада, — уверенно ответила Рита, и засучила рукава.
— Рита, — сказала я, стряхивая с ладоней пепел. — Ты пока мясо на шампуры насаживай, а я пойду салат сделаю.
— Хорошо, — откликнулась она, устроившись у столика с миской и шампурами. — И захвати зефирки, ладно? Мы же их потом жарить будем.
— О, точно! — я хлопнула себя по лбу. — Как я могла забыть про самый волшебный десерт.
Зайдя в домик, я быстро нарезала огурцы с помидорами, ловко перемешала всё в глубокой миске, щедро заправив сметаной, подсолив и добавив немного укропа для вкуса. Свежий, домашний салат пах так, будто лето собралось в нём в полной красе. Я уже собралась выходить обратно к мангалу, как вдруг вспомнила:
— О! Хлеб! — пробормотала вслух и открыла шкафчик, вытащив половину буханки, нарезала и сложила в пакет. Рядом в ящике нашлась и молодая картошка — чистенькая, ровная, идеальная для того, чтобы запечь её прямо в мундире.
— Картошка в углях — это же святое. — сказала себе, улыбаясь.
Я быстро сполоснула её в раковине, завернула в фольгу и взяла с собой, прижимая к пакету с хлебом.Затем я взяла пакет с зефирками — те самые пушистые, ароматные маршмеллоу, — и вышла обратно на улицу.
Рита уже сосредоточенно насаживала мясо на шампуры, руки у неё были в соусе, а лицо серьёзное, будто она занималась каким-то таинством. Вокруг уже пошёл первый жар от углей, и воздух наполнился аппетитным запахом копчёности и маринада.
— Вот, салатик, — сказала я, ставя миску на стол, — а это нам на десертик. Протянула ей зефирки.
Рита подняла глаза, расплываясь в довольной улыбке:
— Вот это — десерт прямо супер-пупер.
Она тряхнула шампуром, и мясо на нём аппетитно заскрипело.
Я села рядом, и мы обе замолчали на мгновение — просто наслаждаясь моментом, запахами, вечерним светом, и тем, как всё вокруг будто замирало в ожидании уютного летнего ужина, но тут вдруг раздался звонок. Это был Ритин телефон ей кто-то позвонил.
— Это папа, — сказала она, взглянув на экран. — Может, что-то важное... Я отойду на минутку, ладно?
— Конечно, конечно, иди, — кивнула я. — Я тут пока за мясом прослежу. И картошку положу.
— Спасибо! — Рита уже отворачивалась, бросив на ходу: — Только не дай шашлыку сгореть, ладно? Я быстро!
Она скрылась за поворотом, прижав телефон к уху. Я слышала, как сначала она говорила спокойно, а потом голос стал тише, и вскоре вообще перестал различаться. Потом — тишина.
Я взялась за мясо. Шампуры уже приятно потрескивали над углями, и пахло так, что хотелось съесть всё сырым. Я переворачивала мясо, подбросила пару картофелин в фольге прямо в раскалённые угли, и мельком смотрела туда, куда ушла Рита. Её не было видно.
Прошло пять минут. Потом десять.
Я снова повернула шампуры, теперь уже машинально. Где же она? Обычно Рита не пропадает просто так. А уж когда мясо жарится — тем более. Я поднялась, заглянула за угол, посмотрела к домику — пусто. Ни на лавочке, ни у двери, ни у дерева, где обычно ловила сигнал.
Ну, может, разговор затянулся, — подумала я, — а может, папа опять с чем-то… ну, по-семейному... Лучше не лезть пока.
Я вернулась к мангалу, но беспокойство уже подбиралось ближе. Словно сквозняк сквозь кофту — не видно, а чувствуется.
Прошло ещё десять минут.
Я встала, уставившись в темнеющий вечер и притихший воздух.
— Рита? — позвала я. — Эй, ты где там?
Но в ответ была только тишина, лёгкое потрескивание углей и запах шашлыка, который больше не радовал.
У меня внутри всё начало медленно холодеть. Где же моя ведьмочка?..
И вдруг… я её увидела.
Рита выходила из домика. В руках — всё тот же телефон, прижатый к уху, а лицо… Лицо её будто чужое. С побелевшими губами, с заплаканными глазами. Плечи дрожали. Её прямо трясло, и по щекам стекали слёзы. Она не всхлипывала — просто шла, будто на автопилоте, и слёзы текли сами собой, как дождевая вода по стеклу.
— Рита?! — я бросила щипцы, уронила шампур обратно в мангал и подбежала к ней. — Рит, что случилось?..
Но она не ответила — только вскинула руку, показывая пальцем: подожди, пожалуйста. Я отступила на шаг.
— Да, пап, да, я поняла... — её голос был почти шёпотом, прерывающимся, дрожащим. — Я тебе... я потом перезвоню, хорошо? Пока.
Она сбросила звонок и опустила руку с телефоном, будто он вдруг стал тяжелее кирпича. Я стояла рядом, не зная — обнять сразу или дать секунду прийти в себя.
— Рита, скажи мне… пожалуйста, что случилось? — прошептала я.
Она медленно села на лавочку у мангала, села тяжело, с усталостью, которую не прячут. Глаза её были покрасневшими. Она сглотнула, провела рукой по лицу, размазывая слёзы.
— Лесь, — тихо начала она, — я... просто... там опять это. Папа и мама... Ну ты же знаешь, как у нас...
Я кивнула, присев рядом, молча. Рита посмотрела на меня, выдохнула с хрипотцой:
— Я не хочу сейчас плакать, честно. Но оно… не держится. Просто навалилось всё. Я даже не думала, что это снова может так больно быть.
Я молча обняла её за плечи, притянула ближе. Её тело дрожало — не от холода, от чего-то внутри, сгустившегося, невыносимого. Мы сидели так пару минут, пока её дыхание чуть не выровнялось.
Я склонила голову к ней:
— Хочешь — расскажи мне. Я рядом и всегда выслушаю.
Рита кивнула едва заметно, будто разрешая себе хотя бы попробовать. Она глубоко вдохнула, провела рукой по лицу, потом снова обняла колени и, не поднимая глаз, начала говорить — голосом чуть дрожащим, тихим, но понятным…
— Лесь, — начала она тихо, почти шёпотом, — ты только не подумай, что я хочу кого-то осуждать. Ни маму, ни папу… Они… ну, они оба хороши.
Она облизнула пересохшие губы, быстро провела рукой по лицу — не столько стирая слёзы, сколько стараясь вернуть себе хоть какой-то контроль.
— Я просто… я не знаю, как относиться к своей матери. Понимаешь?
Она вдруг наклонилась вперёд и потеряла опору, упёршись локтями в колени. Пальцы нервно перебирали волосы, заталкивали их за уши, потом обратно вытаскивали, снова и снова — в каком-то бессознательном цикле.
— Сегодня она… позвонила папе. Не мне, а папе. И стала ему выговаривать, что он, видите ли, плохо меня воспитал. Как? Лесь, как он мог меня воспитывать, если он почти не имел ко мне доступа?!
Она резко подняла голову, и в глазах стояли слёзы, те, что не умеют катиться по щекам — они просто держатся внутри, сдавливая изнутри горло и грудь.
— Она же сама никогда его ко мне не подпускала. Когда пила — а пила она часто — ей было просто плевать. Он шёл в суды. Он умолял. Хотел забрать меня. А она стояла, даже пьяная, но гордо, и кричала: “Это моя дочь!” Суд — просто разводил руками. Женщина, мать — всё, приоритет.
Рита снова опустила голову, теперь уже ковыряя ноготь на большом пальце, будто хотела содрать вместе с ним всё напряжение.
— Приоритет у кого? У женщины, которая не помнит, как я пошла в первый класс? Которая могла проспать мой день рождения, потому что было весело накануне?..
Она чуть прикусила губу, чтобы не сорваться, но голос всё равно срывался — тонко, порой сипло.
— И вот теперь она решила — спустя столько лет — сказать моему отцу, что он испортил меня. Что он внушил мне не звонить ей. Лесь, он никогда не говорил мне плохого слова про неё. А я... я просто не могу. Не могу взять трубку и услышать её пьяное “дочка…”. Не могу слышать “ты неблагодарная”. Мне становится физически плохо.
Она замолчала, а потом уже глухо, будто сама от себя:
— Я не хочу ей звонить. Не хочу её слышать. Не хочу туда возвращаться. Мне тяжело. Мне страшно. Я не могу простить.
Она на мгновение отвернулась и быстро, резко провела тыльной стороной руки по щеке — слеза всё же прорвалась.
— А папа… он мне сегодня звонит и говорит: “Рит, ну пожалуйста, позвони маме. Я не справляюсь.” А я ему: “Нет, пап, я не хочу.” А он мне: “Ну она же твоя мама…”
Рита сжала кулаки. Костяшки побелели.
— Мама. Которая заставляла меня бояться приходить домой. Мама, из-за которой я боялась спать. И сейчас она хочет, чтобы я делала вид, что всё хорошо. Папа... он просто не знает, что ей сказать. Он винит себя. Я это вижу. Каждый раз, когда он смотрит на меня — в глазах вина. За то, что не смог меня вытащить. Он пытался. Но не смог.
Она вскинула на меня взгляд — мокрый, чуть испуганный, но сдержанный, полный надрыва:
— Лесь, ну как мне с этим жить? Как жить с двумя родителями, один из которых бессилен, а вторая — причиняет боль каждый раз, когда я её слышу? Я… я просто не знаю, что мне с этим делать...
Я сидела рядом и молчала. Потому что правда была в том, что я не знала, что ей сказать. Все слова в голове звучали глупо, плоско, не по делу. Я смотрела, как она, поникшая, теребит край майки, как сжимает пальцы в кулак, как скользит дрожащей рукой по волосам. Я чувствовала, как сильно ей больно, и от этого сама будто скукоживалась внутри.
— Рит... — тихо сказала я, почти шепотом. — Я, наверное, не скажу ничего такого, что поможет. И если я скажу: «Я тебя понимаю» — ты, наверное, не поверишь. И будешь права. Я не могу по-настоящему понять. У тебя... у тебя живой родитель, и при этом ты с детства будто без него. Это, наверное, страшнее всего — когда человек рядом, но его как будто нет.
Я сглотнула и продолжила:
— Я просто живу с потерей. Но ты живёшь с её голосом, с её виной, с её обвинениями. Это совсем другое. Гораздо тяжелее. Я правда не знаю, что сказать или что сделать, чтобы стало легче...
Она молчала. Потом вдруг всхлипнула и выдавила:
— Знаешь... иногда вместо лекарства нужен просто человек. Просто кто-то, кто рядом. Ты не представляешь, как с тобой спокойно. Просто... побудь со мной немного. Я сейчас приду в себя. Всё решу.
Я кивнула и крепко-крепко её обняла. Мы просидели так минут десять, в тишине, под редкие потрескивания углей. А потом вдруг она резко подалась вперёд, вскинулась и воскликнула:
— Леся! Шашлык! Чёртов шашлык! Он сейчас сгорит!
— Твою ж... — я вскочила, и мы обе, как по команде, рванулись к мангалу.
Они обе подбежали к мангалу, будто по тревоге. Я схватила щипцы и начала судорожно переворачивать шампуры, Рита рядом в панике дышала на угли, будто это могло как-то исправить ситуацию.
— Господи, — выдохнула она, глядя на один из крайних кусочков, — начали за здравие, закончили за упокой… Сейчас бедный шашлык похороним.
Я не удержалась от усмешки, выуживая слегка подгоревший кусочек:
— Так, не надо паники! Нормальный шашлык. Ну да, с угольком… Но это даже полезно для здоровья — выводит токсины, между прочим!
— Очень полезно, да, — протянула она, закатив глаза. — Сейчас главное, чтобы картошка не сгорела. Если сгорит картошка — я не ручаюсь за последствия.
Мы почти синхронно, не сговариваясь, бросились проверять картошку. Раскопали фольгу, аккуратно проткнули ножом одну из картошин.
— Готова, — торжественно заявила я. — И не сгорела!
Рита облегчённо выдохнула, театрально утирая лоб:
— Слава богу… Если бы сгорела картошка, у меня бы была вторая истерика.
Я поставила тарелку перед Ритой — аккуратно положила ей два шампура сочного шашлыка, картошку в мундире, распарившуюся и ароматную, рядом салатик — огурцы с помидорами в сметане. Она посмотрела на всё это с благоговейной благодарностью, как будто я подала ей королевское блюдо.
— Вот это я понимаю — царский ужин, — сказала она с облегчением, усаживаясь поудобнее. — После такой-то истерики — самое то.
— Ты кушай, кушай, — сказала я мягко.
Рита кивнула и, сделав пару укусов, вдруг заговорила — тише, спокойнее:
— И правда… Знаешь, я вот думаю… Наверное, поговорю с папой ещё. Может, даже с мамой наберусь духу поговорить. Попробую что-то ей объяснить… Хотя я сомневаюсь. Господи, мне сколько лет, а ей сколько… Если бы она хотела образумиться, давно бы уже это сделала. Хотя, если человек сам не захочет — его никто не изменит.
Я кивнула:
— Вот это уже правильный факт. Абсолютно точный. Только сам.
Мы помолчали. У каждой были свои мысли, и пусть они не были лёгкими — но рядом было безопасно, можно было их не бояться.
Шашлык доедался под тёплый вечерний ветерок. Мы смотрели, как угли остывают, как небо понемногу темнеет.
— Так, — сказала Рита, вытирая пальцы, — шашлык мы почти сожгли. Теперь давай перекинемся на маршмеллоу. Только, пожалуйста, давай его не сожжём.
Я усмехнулась, беря чистый шампур и протыкая первый зефир:
— Ну, постараемся. А там уж как получится.
...
Оставшиеся два дня, слава богу, прошли спокойно, будто само лето решило нас немного пожалеть и дать отдышаться. Никаких слёз, никаких звонков, никаких сгоревших шашлыков — просто тёплое солнце, мягкий воздух и мы вдвоём.
Рита договорилась с папой, что, когда вернётся в город, они обязательно встретятся. Сказала, что хочет всё обсудить спокойно, без лишних эмоций. А маме… маме она пообещала позвонить позже — мол, тут не ловит связь, да и, честно говоря, я знала, что ей просто нужно время.
Мы много гуляли. Просто шли куда глаза глядят — по тропинкам у озера, мимо тех же смешных кафе, над которыми раньше смеялись. Купались до одурения, лежали на одеяле, сушили волосы на солнце, ели булочки, смеялись над какими-то глупостями.
А уже ближе к отъезду, мы с Ритой даже зашли в ту самую пивную — да-да, ту, над которой смеялись в первый день. Вывеска всё так же уверенно гласила: «Я хочу туда, где нас будет трое: я, ты и разливное».
Правда, «разливным» у нас оказался не алкоголь, а квас — холодный, с пенкой, как из детства. Мы взяли по большому стакану, уселись на веранде и заказали закуски — не к пиву, а просто так, по настроению: сушёные кальмары, вяленую рыбку, хлебные сухарики с чесноком. Сидели, грызли, болтали вполголоса.
— Всё-таки прекрасный пиар-ход, — сказала Рита, оглядываясь на вывеску. — Даже мы не устояли.
— Ну, квас тоже разливной, — пожала я плечами. — Значит, всё по-честному. А всё остальное — вкусовая гармония.
А ещё — мы нашли настоящую малину. Не покупную, не выдуманную, а самую настоящую, лесную, спелую, тёплую от солнца. Рита вцепилась в неё с таким восторгом, будто это был главный трофей всей поездки.
— Ну что, ведьма, — сказала я, — теперь можешь считать поездку официально удавшейся?
Она кивнула, с полными щеками малины, и только выдохнула:
— Сто процентов.