Открытая книга

В Сумеру нет такого человека, что ни разу не слышал о выдающемся студенте из Хараватата и действующем секретаре Академии. Хранитель множества книг, что не присутствовал ни на одном крупном совещании, талантливый учёный, что смог выпуститься из Академии в короткие для нее сроки и человек-рациональность, которого ты не увидишь на своем рабочем месте позднее положенного времени или с перевыполненным графиком. Это тот человек, услышав о котором отвисает челюсть и заражается чувство гордости за такого служащего, но познакомившись лично, не сможете продержаться рядом с ним и часа, не поменяв кардинально свое мнение об этом холодном и бесстрастном ко всему ученому.

Самого аль-Хайтама не привлекала работа с людьми и сам считал, что нашел идеальное для себя место с хорошим, стабильным заработком в компании множества бумаг и книг, банально отвечая за архивирование документов и создание их копий. Так же у него был прекрасный дом в непосредственной близости от работы, который он получил от самой Академии. Жилплощадь эта — активы, полученные в ходе масштабного, но провального проекта с некоторыми другим студентами, в числе которых был давний друг Кавех. Этот архитектор изначально не претендовал на свою долю и даже в дальнейшем никогда не обращался по поводу этих активов.

К сожалению прекращение работы над таким многообещающим проектом не прошло бесследно, и оставила свое клеймо. Однокурсники, что участвовали в ходе исследования и вспоминают теперь об этом, как о страшном сне, четко зазубрили, что с подобными людьми не стоит становится частью группы, как и Аль-Хайтам после такого опыта больше ни с кем вместе не желал работать. Но самое досадное последствие, с которым столкнулся учёный, стала разорванная в клочья студенческая дружба с архитектором. По мнению аль-Хайтама, его бывший друг обладает качествами личности и идеалами, которые не соответствуют его способностям. Они расходятся во многих вопросах и по сей день не смогли прийти к единому мнению. Но даже так, студенческие годы в их совместной дружбе стали особым этапом жизни аль-Хайтама. Он, чаще всего на подсознательном уровне, сравнивает нынешнее с прошедшим, повторяя про себя раз за разом, что справился, пережил и идёт дальше, вопреки тому, что больше в своей руке нет руки того человека. И всё же Кавех был неотъемлемой частью его жизни, который интуитивно помогал разбираться в людях и самом себе. С разорванной связью, всё вновь приняло свой естественный серый оттенок, словно лишила половины зрения и чувств, сделав его каким-то неполноценным. Как и все свои книги, Аль-Хайтаму хотелось переписать Кавеха и устранить это множество ошибок, но к сожалению понял он уже слишком поздно, что любимая книга, вне зависимости каким плохим пером она написана и как много в ней погрешностей, всё так же останется желанной литературой. Когда они разошлись, с одной стороны аль-Хайтам теперь был освобождён от идеалов архитектора, его бессмысленных и глупых поступков, легкомысленности и жертвоприношения себя самого, но в то же время его жизнь превратилась в болото, что засасывало его своим постоянством, скукой и отсутствием собственного движения вперёд. То же можно сказать и о Кавехе: он освободился от вечных упрёков, нравоучений, эгоистичного отношения ко всему живому, и от его кардинально другого видения мира, которое в край отличалось от его собственного, и наконец ощутил ту свободу, о которой успел позабыть, но эта самая свобода была с явным привкусом горечи во рту. Как бы ярко они не дружили в студенческое время, после проекта, и особенно после выпуска, они так и не разговаривали друг с другом по-настоящему.

Как и о аль-Хайтаме, во всем Сумеру нет человека, который не слыхал об одаренном студенте из Кшахревара, что так же выпустился в короткие сроки и которому сразу поступило приглашение работать в престижном архитектурном бюро. Но это оказалось тем ещё испытанием для Кавеха в начале его карьеры. Едва закончив обучение в Академии, у Кавеха конечно ещё не было опыта и в бюро он только и был завален по самое горло сложными проектами, что ужасно выматывали и не давали ему свободы действий. Но даже так, Кавех был упорным человеком и всё равно отдавал всё свое время и силы работе. Несколько лет днями и ночами он тщательно трудился над проектами и метался между ними, как волчок, работая на других людей, но вскоре, заработав неплохое имя, уволился и открыл собственное дело. Всё стало налаживаться: пришли клиенты, которым нравился его стиль, появилось время на самого себя и даже удалось скопить приличную сумму моры. Но так продлилось недолго. Как оказалось угодить клиенту было намного сложнее чем учёным из Кшахревара; рынком правила мора, нежели утонченное мастерство прекрасного, а научный образ жизни Сумеру вовсе постепенно стал отбрасывать необходимость в искусстве, уделяя больше внимания функционированию, чистой науке и прикладным технологиям. Раньше Кавех стремился сочетать в каждом своём проекте эстетику и утилитарность, но теперь искусство стало объектом насмешек, люди отрицали необходимость и ценность его существования, потому у архитекторов почти не оставалось свободы в работе. Конечно же Кавех был категорически не согласен с такой точкой зрения, но поделать с этим он ничего не мог, пока не пришел заказ на строительство частного особняка госпожи Сангема-бай.

Пусть даже к тому моменту эта госпожа уже и успела прославится, но Кавех и не знал, что эту самую госпожу-негоциантку зовут Дори, и не догадывался ни о ее могуществе, ни о размере состояния. Впервые повстречав эту маленькую любительницу моры у себя в агентстве, она вызвала впечатление смышлёной и эксцентричной дамы, которая пришла с грандиозными планами по возведению величественного личного особняка. От такого масштабного заказа у Кавеха глаза полезли на лоб, ведь для такого здания понадобится немыслимое количество моры, но кажется госпожу Сангема-бай это вовсе не волновало. Сколько раз бы Кавех не спрашивал предпочтения о стиле, о тех или иных деталях, тонкостях и в конце концов какое именно здание желает увидеть заказчица, каждый раз она давала один и тот же ответ:

— Ну конечно же мой особняк должен быть большим и роскошным! Мне не важна ни композиция здания, ни другие мелкие его детали. Мой великолепный особняк, должен быть особенным в своем роде и стать настоящим замком среди остальных скучных зданий, а эстетика и стиль меня вовсе не интересуют. Все расходы возложи на меня, вот и всё, я ведь твоя заказчица и-хи-хи…

Это было поистине уникальное и такое желанное сотрудничество, когда сам заказчик не вмешивался в работу архитектора, тем самым давая полную волю творчеству. В этом проекте Кавех решил воплотить все свои грандиозные замыслы, создавая настоящее произведение искусства, что должно войти в историю. Особняк должны будут возвести на склоне северных гор, должен быть шикарный сад, при этом цветы будут тщательно подобраны с привлечением профессиональных ботаников, так же большое внимание уделялось и практичности: на роскошном фундаменте будут располагаться складские помещения и комнаты для отдыха. Счастью Кавеха не было предела, когда госпожа Сангема-бай одобрила план проекта и начался этап постройки. Однако его замыслам не суждено было так легко осуществиться. Когда строительство особняка шло полным ходом и приближалась точка завершения, в одну безмятежную ночь Увядание тихо и без остатка уничтожило все труды Кавеха. Когда он прибыл на место и увидел опустошенный пустырь, вместо прекрасного замка, он не мог вымолвить и слова, задыхаясь и не находя себе места. Как только о столь ужасном происшествии узнала и заказчица, она, полная ярости, немедленно потребовала полностью прекратить работу.

— Нет-нет-нет. Я днями и ночами грезила о своем прекрасном особняке, полностью доверилась тебе и без раздумий отдавала всю свою мору. А что теперь? Нет ни замка, ни моры. Нет-нет-нет, я больше не желаю с тобой сотрудничать, я останавливаю проект.

Но Кавех не мог всё так оставить, он чувствовал ужасную вину перед Дори и, как архитектор, понимал, что такой шанс ему уже вряд ли представится снова, особенно сейчас, когда искусство в Сумеру начало потихоньку вымирать.

— Прошу, госпожа Сангема-бай! Я нижайше умоляю вас, позвольте мне завершить Алькасар-сарай. Этот проект многое для меня значит и я не могу так просто задаться. Уверяю, на этот раз я возведу это великолепное здание без каких либо проблем, — Кавех падал в ноги Дори, выдавливая из души искренне сожаление и любыми способами пытался уговорить на одобрение продолжить и, наконец, завершить проект.

— А мне что с того? Прошу заметь, место на склоне для особняка выбирал ты и я на него явно не настаивала. Есть ли в этом моя вина? Нет, конечно моей вины нет, а вот твоей… Я не могу выбрасывать так много моры в никуда, ты тоже меня пойми. Здание, что было почти закончено и возводилось на мои деньги, стёрлось с лица земли. Ох, вся моя драгоценная мора исчезла. Кто же будет возмещать убытки, если я всё же соглашусь на продолжение проекта? — сама же Дори, после столь отчаянных просьб, схитрила глазки и завела речь о том, как она, бедная и несчастная, потеряла огромное количество моры. Это конечно было правдой, но Дори особенно выделяла этот момент, а так же старалась увести разговор в нужное ей русло. Она давила на жалость и на чувство вины Кавеха, надеясь на ещё более выгодную сделку, хотя сама не на что не настаивала и была готова просто отменить заказ.

После их разговора, что в итоге никуда не привел, Кавех сидел на груде руин и размышлял об этом всю ночь напролет. Он действительно думал над тем, чтобы самому возместить разрушенную часть, что действительно кануло из-за его невнимательности к выбранному месту, тем самым не обременяя госпожу Сангема-бай в дополнительных непредусмотренных тратах и завершая возложенный на него грандиозный проект. У него были сбережения с других проектов с другими заказчиками, а также имущество, оставленное родителями. Когда-то это был его родной дом, где царил уют и любовь, но теперь это лишь пустое здание, стены которого словно душили, напоминая о собственных ошибках прошлого, напоминая о смерти отца и о переезде матери, с которой они явно уже долго не виделись. Архитектор вроде него лучше других знал, что строение без семьи или людей, живущих в нём, нельзя назвать родным домом. Под всем этим гнетом вины и желанием завершить этот особый для него проект, Кавех решился собственноручно возместить ущерб разрушений части, продав с рассветом собственный дом и сложив все вырученные от продажи деньги со своими сбережениями и гонораром за проектирование, который он получил от заказчицы. Но даже так, грандиозный проект потратил грандиозную сумму, которая не набралась и со всей продажи имущества, тем самым ему пришлось одолжить оставшуюся недостающую сумму у самой Дори.

Одним прекрасным днём состоялось торжественное открытие личного особняка госпожи Сангема-бай — Алькасар-сарая, на котором присутствовал и сам Кавех. Ему пришлось отдать всё, ради возведения легендарного дворца, который по итогу ему и не принадлежал. На своем самом известном и масштабном проекте Кавех не заработал абсолютно ничего, а даже наоборот, задолжал самой заказчице огромную сумму денег. Его снова съедало старое чувство вины, и госпожа Сангема-бай, проницательная негоциантка, сразу поняла, что он платил не за неё, а за свои идеалы.

Сразу после открытия, Кавех побрёл ни живой, ни мертвый в сторону таверны Ламбада, сам не осознавая зачем: с целью отметить постройку его лучшего проекта или же спрятаться и просто напиться до беспамятства. С одной стороны он добился своего, он действительно рад, что возвел столь чудесный замок, но с другой стороны на душе было невыносимо тяжело, ему пришлось распрощаться с домом, влезть в долги и прямо сейчас он ничем не отличался от обычного бездомного с каплей моры в кармане. Заняв свободный столик, Кавех поприветствовал хозяина и заказал бутылку вина на оставшиеся деньги, совсем позабыв, что не умеет пить. После нескольких же бокалов его язык расплёлся, он то про себя начинал бубнить о несправедливости и о собственном горе повторяя раз за разом: «А я ведь так старался, так старался… Я ведь знал, на что шел… Ну вот почему всё как всегда… Чертова мора…». Вскоре Кавех начал приставать и мешать другим посетителям, начиная жаловаться уже и им, но продлилось это недолго и как только бутыль вина полностью опустила, он вовсе уснул за своим столом. Очнулся он уже следующим днём в этой же таверне в захламленной комнате, кажется подсобке. Ламбад, хозяин таверны, перетащил того в конце смены прошлого дня и оставил отсыпаться на небольшом единственном диване. Кавех поблагодарил за заботу, пока хозяин на всё сочувственно кивал, так как слышал все те бредни пьяного архитектора и имел представление случившегося с парнем. По доброте душевной он разрешил ему остаться здесь на какое-то время и даже выделил бесплатные напитки, а Кавех в благодарность помог обустроить зону отдыха на втором этаже.

Так пролетали несколько недель в таверне: Кавех, как архитектор, указал на несколько недочётов в интерьере, помог с более приятным глазу обустройством, порой выполнял черную работу, больше по собственной прихоти и пониманию, что он сейчас буквально нахлебник у малознакомого человека. Что же касается уже знакомых, друзей и бывших однокурсников, время от времени они также заходили в таверну, а Кавех раз за разом делал вид, что пришел сюда выпить и почерпнуть вдохновения, заказывая каждый вечер новую бутылку бесплатного вина. А когда посетителей уже совсем не оставалось, в пьяном бреду он уходил в подсобку и засыпал на твердом диване, на котором невозможно было уснуть в трезвом состоянии, а на утро жаловался на больную спину.

Как бы успешно не разлетелись слухи о великом особняке Алькасар-сарае и его талантливом архитекторе, всё же заказчиков было ещё не так много и Кавех просто не мог работать в таких условиях, выпивая день за днём, искушаясь бесплатной выпивкой, и чувствуя ноющую боль в теле от неудобного места сна. Он сильно выматывался, раздражался и ещё сильнее впадал в депрессию. Теперь он начинал осознавать, что чем больше он старался, тем больше его старания не давали никакого результата, а сейчас, выдвигая такие выводы, энтузиазма на хоть какую-то работу не было совсем. Он понимал, что вновь может облажаться, влезть в какую-то авантюру и ещё больше разочароваться в себе. Он не мог пойти против себя, против своих идеалов, не мог попросить помощи и принять собственное поражение в борьбе с жестокой реальностью. В голову лезли самые отвратительные мысли, которые раньше Кавеха никогда не беспокоили, вопреки своим убеждениям хотелось отстраниться от людей, хотелось где-нибудь зарыться, спрятаться, исчезнуть или вовсе… И это «вовсе» пугало больше всего.

Заказав очередную бутылку алкоголя и предавшись ещё одному гнусному вечеру в таверне, Кавех вел себя особенно тихо. Он, полулёжа на столике, смотрел куда-то в пустоту, словно не о чем не думал, или же наоборот, думал о слишком многих вещах одновременно. В такое время, когда солнце уже почти село за горизонт и близился час закрытия, дверь в таверну открывается только чтобы выпустить гостей, что уже уходят домой, но сейчас навесной колокольчик у входа тихо прозвенел сообщая именно о новом клиенте. Мужчина подошёл к хозяину и завел обыденный разговор о покупке спиртного, Кавех же даже не шелохнулся, невзирая на то, что голос этого человека ему был до боли знаком. Он вслушивался в тихую болтовню соседних столиков, в чей-то смех и веселье, пока сам тихо пил в одиночестве. Ещё немного и он окончательно напьется и как всегда, когда посетителей уже совсем не будет, незамеченным уйдет в подсобку. Но перед ним, прямо напротив его столика раздался звук отодвигающегося стула и томный кашель того человека напротив, что явно хотел, чтобы на него обратили внимание. От такого нахальства Кавех уже хотел возмутиться на вторгшегося гостя, но подняв голову и узнав с этом человеке давнего друга, резко закрыл рот, даже не успев ничего сказать. Он наконец выпрямился и явно был шокирован увидеть аль-Хайтама именно сейчас и именно в таком собственном состоянии.

— Ох, аль-Хайтам, какая встреча. Не думал, что ты тоже решишь выпить в этой таверне, — Кавех презренно натянул улыбку для вида, явно не обрадованный такой внезапной встречей.

— Я не собирался здесь выпивать, как ты, а просто закупил алкоголь, — аль-Хайтам же осмотрел стол Кавеха, на котором было только полупуста бутылка и бокал вина, а так же пригляделся на самого архитектора. Ещё войдя в таверну и только завидев блондина, он почувствовал, как тому тяжело и возможно это впервые, когда аль-Хайтам видел его в столь подавленном состоянии. Но сейчас он вновь натянул эмоции на лицо и язвительно что-то говорит. — Что ты здесь делаешь?

— Как «что»? Неужели не видно? Конечно же я отдыхаю, — Кавех усмехнулся, взял свой бокал и отпил половину алкоголя, демонстративно показывая, что у него всё схвачено. Но аль-Хайтам видел, как бегают частые волны вина в бокале Кавеха, как тряслись его пальцы, удерживая злосчастную выпивку, как он смотрел куда-то в сторону, куда угодно, но не на собеседника, умело пряча за ресницами глаза.

— Я отлично помню, как ты отдыхал в студенческие годы в таверне и по каким поводам, — конечно же аль-Хайтам уже давно знал этого человека и явно родился не вчера. После таких слов, Кавех только крепче сжал бокал и вжался в кресло, понимая, что все вновь идёт не по плану. Аль-Хайтам не знал обо всем, что сейчас происходило у старого друга, но явно о многом догадывался. Он слышал о прекрасном дворце, что сейчас многие восхваляют и что эта была работа Кавеха, а так же в процессе проверки разных бумаг заметил документ, подтверждающий продажу его дома, а теперь, увидев того в таком состоянии, просто сложил пазл. А Кавех, под действием алкоголя, решил уже вовсе не молчать и наконец вывалить всё то, что так давно хотел сказать.

— Много ли ты знаешь, умник. Я уже не ребенок и мне самому решать когда и зачем мне пить, а если решил по душам поговорить, то ты явно опоздал на пару лет. Не понимаю: почему я боюсь кого-нибудь обидеть, а меня обидеть никто не боится, — залпом выпив оставшийся алкоголь в бокале, он с силой поставил его на место и вытер капли с уголков рта. Кавех, морща нос и брови, во всех красках рассказал о проекте особняка госпожи Сангема-бай, о ужасном провале и долгах, умолчав некие личные проблемы с нехваткой моры и отсутствием жилья. Он жаловался на рынок архитектуры, на своих клиентов, обвинял учёных, что отказывались принимать искусство, упрекал самые разные крупные и незначительные вещи, что его выводили, а теперь, под алкоголем, он мог это всё выплеснуть тому, кого он называл когда-то другом, пока не перешёл на личные обиды на этого самого бывшего друга, что так же терзали его по сей день. — А хотя знаешь что? Всё же я скажу тебе, что меня бесишь ты и твое наплевательское отношение к людям. Как жаль, что только спустя время я наконец понял, что несмотря на те хорошие моменты, которые у нас были, на самом деле я ничего не значу для тебя, и что я у тебя наравне даже с обычными незнакомцами. Не понимаю, с чего это ты вообще решил заговорить со мной после полного краха нашей дружбы. Я думал тебя бесит пустая болтовня. Прошел бы мимо, как ты это и умеешь.

— Кавех, перестань уже меня клеветать, я не чудовище. Тебе явно нужна помощь, — аль-Хайтам отодвинул пустой бокал блондина и посмотрел тому в глаза, полные обиды и неприязни. Он смиренно слушал все эти жалобы на всё на свете и посмел лишь заговорить тогда, когда речь зашла о самом себе. — Что ж, возможно я действительно заслужил такое обращение к себе и оправдываться не буду, но прошу послушай. Сейчас как никогда твой синдром спасателя встал у тебя поперек горла и, глядя на тебя, сложно сказать, что ты тот, кому не нужна помощь, даже не отрицай. Я всегда говорил тебе во времена нашей дружбы в Академии о твоей бессмысленной трате сил и времени на помощь людям, подмечал, что ты слишком сильно печешься о других, недооценивая и пренебрегая собственные проблемы и нужды, просил тебя перестать делать все эти бессмысленные вещи. Ты просто играешь в прятки, избегая самого себя, беспокоишься, когда беспокоиться не из-за чего, а когда действительно есть из-за чего беспокоиться, напиваешься, прямо как сейчас, — говорил аль-Хайтам тихо и никто, кроме Кавеха, не мог слышать его слова. Он понимал, что эта правда — разрушительна для него, слабое место, от которого он постоянно прячется и именно поэтому ему нужно вновь открыть глаза на происходящее. Аль-Хайтам понимал, как больно было слышать это Кавеху от чужого сейчас ему человека, но тот покорно молчал и слушал.

После закрытия их масштабного проекта, когда пожар их ссоры утих, а голова начала трезво мыслить, аль-Хайтам не раз размышлял о тех днях, о своем поступке и о подлинных тогда эмоциях Кавеха. Ведь что тогда, что сейчас, он никогда не скажет о собственных переживаниях, а наоборот вопреки всему поинтересуется о состоянии другого человека. Кавех явно не желал тогда слышать упрёки от друга о том, как ему следовало поступать, что нужно отбросить свои жертвенные принципы, измениться, он точно не хотел получить плевок своих ошибок в лицо от дорогого тогда ему человека. Ему нужна была банальная поддержка и помощь, которую конечно же он никогда не попросит, не расскажет что у него на душе. Аль-Хайтам действительно был эгоистом, ему всё равно на чужие проблемы, что никак не касаются его, ему всё равно на чужие эмоции и желания и именно это помешало ему тогда прочесть Кавеха. Но во время их долгой разлуки он начал понимать ценность такого друга, он нуждался в близком человеке, хоть как и оказалось не умел поддерживать эти отношения. Кавех был важен ему, но понял он к сожалению это слишком поздно и сейчас, глядя в эти глаза, полные горести и чувства собственной вины, его сердце наконец впервые заныло из-за другого человека. Аль-Хайтам не хотел быть таким эгоистом, каким оклеветал его Кавех в тот ужасный день, хотя бы только для него. Хотел доказать то ли самому себе, то ли именно ему, что может быть не последним нахалом и умеет заботиться, но и действовать прямо он так же не мог. Вместо того, чтобы исправлять и указывать на недочёты в книге, ему стоило пересмотреть собственные критерии оценки и принимать всю книгу в целом, от яркой, жизнерадостной и эмоциональной обложки до подавленного, не ценящего самого себя, истязающего внутреннего содержания.

— Кавех, я больше не буду указывать на то, как тебе поступать. Это твои решение и я не в праве осуждать этот твой образ жизни. В тот день мы оба сглупили, бо́льшая часть вины нашей разбитой дружбы есть и на мне, но это было давно и незачем ворошить прошлое. Сейчас же я не хочу повторять свою прошлую ошибку, — всё это время Кавех даже не смотрел на собеседника, его глаза были на чем угодно, но не на спокойном, так хорошо знакомом лице говорящего, противореча собственному характеру. Но что особенно не укладывалось ни у одного, ни у второго в голове, так это то, что аль-Хайтаму не понравилось это отсутствие зрительного контакта. Он положил руки по локти на стол, слегка привстал, наклонился вперёд немного ближе к Кавеху на противоположной стороне, и тот наконец от неожиданности посмотрел на него, выпучив глаза. Такой близости, что ещё чуть-чуть и порвётся грань личного пространства, между ними давно не было, и в силу этой близости, аль-Хайтам заговорил особенно тихо. — Я лишь прошу тебя, не действуй во вред себе и не думай, что ты вечно в чем-то виноват и кому-то должен. Хотя бы эти слова можно принять за поддержку, а не нравоучения?

Кавех не сводил взгляд с тех самых зелёных сапфировых глаз и не верил ушам, что этот человек мог говорить такие вещи. Перед ним был словно другой человек, словно он увидел ту сторону аль-Хайтама, прежде которую он никогда не замечал. С одной стороны от его слов было ужасно горько и с каждой высказанной им правдой всё больше болело сердце, но с другой стороны было ощущение, что его видят насквозь и дёргают за потаённые ниточки, заставляя невольно переосмыслить собственное положение дел и поднять волну новых нежеланных чувств, сдерживая их из последних сил. Наконец аль-Хайтам вновь выпрямился, а Кавех опустил голову и вовсе лег грудью на стол, складывая руки на манер подушки под голову.

— Вот уж не думал услышать это когда-то от тебя… — глаза Кавеха были слегка приоткрыты, глядя куда-то в сторону, а сам глубоко и медленно вздыхал. Больше он ничего не мог сказать, но в голове происходило настоящее цунами мыслей и эмоций, которые он прятал под молчанием.

Время близилось к полуночи и совсем скоро таверна должна будет закрыться, посетителей уже совсем не осталось и занят был один единственный столик с Кавехом и аль-Хайтамом. Пусть пустой бокал вина и был отодвинут от архитектора подальше, с намеком, чтоб тот больше не пил, но либо он не понял его, либо удачно забыл, Кавех всё равно в итоге схватил уже саму бутылку и допил вино прям из горла. Пока блондин не замечал времени, аль-Хайтам понимал, что пора уже покинуть таверну.

— Вставай, уже поздно. Нужно уходить, — первым встал сам аль-Хайтам, задвигая за собой стул и ожидая, пока тот тоже не поднимется из-за стола. Только вот Кавех никуда не спешил.

— Ты иди, а я ещё тут побуду… — как и всегда Кавех хотел дождаться полного опустошения таверны и пробраться в подсобку, чтобы никто его не видел, и уж точно в его планы не входило выдавать себя с потрохами со своим временным местом проживания именно этому человеку. Он замялся на месте, глаза его забегали, а губы сжались, пытаясь подобрать правильные слова и избавиться от свидетелей позора.

— Это не просьба, а утверждение. Мы уходим, — голос аль-Хайтам стал глубже, словно он чем-то разозлился. Он схватил блондина за запястье и рывком поставил на ноги, ведя в сторону выхода, а проходя мимо стойки, даже успел оставить деньги за то бесплатное вино Кавеха.

На улице уже было темно и только частые фонари помогали разглядеть множество подъемов и спусков на пути куда-то, куда вел за собой аль-Хайтам. Кавех же всё возмущался, выдёргивал свою руку, заплетался в своих же ногах, постоянно теряя равновесия из-за алкоголя. Он не понимал куда его тащат и что от него хотят, возмущаясь от того на каждом шагу, ведь так хотелось вернуться обратно в таверну и наконец уснуть как минимум до обеда. А вот аль-Хайтам был против таких выходок, и так как уже давно догадался о самой сути происходящего, решил оказать услугу старому другу в виде крыши над головой. Но вот как сказать об этом… Единственное, что он мог, так это просто и дальше уводить бродягу в свой дом, но и оставлять того в неведении своего решения и молчать весь путь тоже было неудобно. Ему многое хотелось сказать: и о великолепном особняке, что воздвигли по проекту Кавеха, и о успехах в его личном архитектурном деле, хотел спросить о его мыслях, что терзали его прямо сейчас, и что тот собирается делать дальше в таком-то положении, казалось, сейчас был тот самый момент поговорить по душам, но вместо этого разом, одним предложением скомкал всё это вместе и наконец сказал:

— Тебе удалось воплотить в жизнь свои идеалы? — аль-Хайтам не говорил с издёвкой или с целью задеть Кавеха, пусть в итоге это у него и получилось, он скорее наоборот говорил тихо, без язвительного тона, так же спокойно и непринужденно как всегда, но и того пронзающего холода безразличия тоже не было. Он скорее действительно беспокоился и интересовался сложившимися обстоятельствами старого друга и словно действительно ждал ответ в тысячу эмоциональных слов на этот, казалось, риторический вопрос.

Кавех, будучи в настолько пьяном состоянии, что не мог нормально мыслить и ровно идти, словно в момент протрезвел. Его глаза, полные потрясения и печали, просто таращились на лицо спокойного человека перед ним. Аль-Хайтаму же, под столь потерянным взглядом блондина, пришлось даже остановиться и отпустить его запястье, так же не отрывая взгляд и не понимая его реакцию. Кавех не шевелился и, вместо тысячи эмоциональных слов в ответ, просто молчал и впервые не мог ничего сказать. От него всё так же пахло алкоголем, он не протрезвел, это так же виднелось по его трясущимися коленкам, но спустя бесконечно тянущиеся секунды, он всё же отпустил медленно взгляд в пол, закрыл руками лицо и начал истошно рыдать. Наконец, та волна горя и отчаяния, что тщательно сдерживалась уже сколько дней, хлынула под натиском аль-Хайтама. С глаз покатились нескончаемые слезы, а голос так дрожал, что слышны были лишь тихие всхлипы и частые вздохи.

К счастью так поздно на улице никого не было и даже если был, в темноте никто бы не признал плачущего архитектора и не смог бы обвинить того в слабости. Но всё это видел аль-Хайтам, тот, кто никогда не должен был увидеть сломанного Кавеха. Он досадно вздохнул, шагнул навстречу и прижал того к своему плечу, осторожно, почти невесомо, положив руку ему на голову. Это были очень скудные объятия, скорее даже ими не были, простая, неумелая поддержка уже от не такого, как оказалось, и бесчувственного ученого. Он просто подставил ему свое плечо, слегка прижав к себе с таким же хмурым лицом, выдерживая нарушение своего дорогого личного пространства, а рука на голове лишь казалось слегка гладила макушку Кавеха. Но и этого хватило, чтобы уже через несколько минут всхлипы прекратились, а слезы перестали течь. Ещё со времён его счастливой семьи, родных объятий отца и искренней улыбки матери, его никто, пусть даже так неуклюже и нелепо, не утешал. Кавех вытер влагу с лица рукавом и окончательно пришел в себя и теперь красные от слез глаза смотрелись только гармоничнее с красными от алкоголя щеками. Вскоре, аль-Хайтам вновь взял архитектора за запястье, посчитав неэтично взять за руку, и повел дальше по улице. Больше Кавех не возмущался и покорно умолк, следуя за учёным по пятам. Они дошли до небольшого и вполне красивой наружности дома, которого Кавех до этого не видел, а аль-Хайтам достал ключи и открыл её дверь.

— Ты… Это твой дом? — Кавех был в замешательстве, но догадывался зачем его могли сюда привести, и эти мысли только больше сбивали с толку. Он хорошо знал аль-Хайтама и его рациональность до мозга костей, потому недоверчиво оглядывался и искал подвох.

— Мой. Выделили ещё со времён совместного проекта, — пройдя чуть дальше порога, аль-Хайтам скинул ключи на тумбу и шире открыл входную дверь. Он видел недоумение в глазах Кавеха и как тот не знал, как ему поступить. — Не стой как истукан и заходи.

Как только Кавех оказался внутри дома, аль-Хайтам закрыл за ним дверь и зажёг небольшую лампу на столе. Глаза архитектора сразу же поползли по стенам, потолку и полу этого дома и к сожалению его мало, что здесь радовало. Почти все стены были голые, мало мебели, один стол да три кресла и повсюду полки с книгами, шкафы с книгами, всё в сплошных книгах. В интерьере этого дома было ни утонченности, ни уюта, подметил Кавех, что было под стать аль-Хайтаму, помешанному на книгах.

— Совсем как в той библиотеке: тут тихо, по своему умиротворенно и можно наконец привести мысли в порядок, — пусть сам интерьер Кавеху ничуть не нравился, но наводил он теплые ностальгические воспоминания о давно минувших днях знакомства с аль-Хайтамом, что так же вызывали диссонанс в голове. На последок, дав в своей голове не столь удовлетворительную оценку внутренней части дома, Кавех вновь взглянул на хозяина. Что-то в нем было странное и непривычное, для старого знакомого аль-Хайтама.

— О чем ты? Мой дом — не библиотека. Здесь много важных мне документов и лишь некая часть интересующих меня книг. В любом случае… — аль-Хайтам прикрыл глаза и кашлянул в кулак, намерено отводя куда-то взгляд. Можно было подумать, что тому от чего-то неловко, но приглядевшись к его невозмутимому лицу, такие мысли сразу же пропадают. — Можешь остаться здесь.

Наконец Кавех услышал те слова, то самое предложение, от того самого человека, от которого всё переворачивалось верх дном. Он правда догадывался о таком исходе событий, как только понял, куда его привели, но не понимал, почему ему оказывает такую услугу бывший друг, с которым они разошлись на плохой ноте, и которому совсем не свойственно так поступать. Кавех всматривался в хозяина дома, ища в чем-то хоть малейший подвох, пока тот также смотрел на него со спокойным и серьезным лицом.

— Ты сам не свой… Так много делаешь для меня да ещё и бескорыстно. Обычно ты всегда и во всём ищешь одну только выгоду для себя, — Кавех почесал затылок и прочистил горло, прежде чем заговорить. Он не привык принимать от кого либо помощь, не умел, считал себя недостойным подобного. Да и аль-Хайтам в свою очередь сам понимал, как на него это не похоже, пусть и действительно пытался себя изменить, но выражать такую чувствительность к другим людям было для него в новинку. С мыслями «я и так многое сделал» аль-Хайтам голубого вздохнул и сложил руки на груди.

— А я разве сказал, что ты можешь остаться здесь просто так? Пусть изначально активы достались нам обоим, ты всё же отказался от своей доли и этот дом явно тебе не принадлежит. Дом этот — мой, а ты в нем гость. Даже нет, навряд ли ты съедешь в ближайшее время, так что ты сожитель, значит будет платить мне арендную плату, — учёный говорил как есть, без снисхождения или излишней строгости к архитектору, в своей обычной ко всем манере, но под конец решил всё же сгладить свой тон, дабы казаться не таким чёрствым. — Но всё же если тебе на что-то понадобится деньги, можешь обращаться ко мне. Я могу одолжить.

— А вот теперь узнаю аль-Хайтама… — Кавех лишь усмехнулся в силу алкоголя в голове и то ли приуныл, то ли наоборот пришел в себя. Глаза его уже не фокусировались на одной точке, ноги не держали на месте, от чего пришлось облокотиться плечом к стене. Ему не хотелось думать насколько это было выгодное или убыточное предложение, оставив подобные размышление на завтрашний день, а сейчас ему хотелось лишь ужасно спать.

Кавех вновь огляделся и пошел в ближайшую комнату, придерживаясь за стену и тумбочки на пути, и нашел уютную на вид кровать. Он даже не спросил разрешения и не уточнил чья она, а лишь упал без задних ног во всей одежде. Аль-Хайтам последовал за ним и возмутился такому вопиющему поведению, упрекая себя же, что стояло сто раз подумать, прежде чем впускать кого-то пьяного в свой дом. Как и следовало ожидать, это была спальная комната аль-Хайтама и его кровать, которая уже была занята чужим человеком.

— А ну проваливай из моей комнаты, пока не отправил пинком спать на диваны в гостиной, — учёный нахмурился, наблюдая за распластавшимся Кавехом, что утопал в мягкой постели и явно не собирался вставать. — Ты меня слушаешь?

— Мгм, — только и успел пробормотать Кавех, прежде чем окончательно закрыть глаза и провалиться в сон. Аль-Хайтам закатил глаза, развернулся и просто ушел, закрыв того в комнате. Он никак не желал сейчас препираться и решил проигнорировать нахальство Кавеха, убеждая себя, что тому и без этого сейчас плохо и пусть уже делает, что хочет.

К сожалению именно аль-Хайтам стал человеком, которому пришлось спать эту ночь на диване в гостиной с мыслями, что стоит купить ещё одну кровать. Он так и не понял откуда появилось то желание помочь старому другу, так и не разобрался в сущности и подлинности своих чувств к Кавеху и оставил это до лучших времён.

Как бы долго в итоге они и не жили друг с другом, неделю, месяц, год, а то и больше, так и не смогли прийти к общему взаимопониманию. Аль-Хайтам ничуть не изменился. Когда Кавеху нужен слушатель, а аль-Хайтам как всегда устает от «пустого шума», он просто игнорирует соседа, плотнее надевая наушники, часто и прямо предлагает съехать от него или даже угрожает выгнать того, грубо с ним обращается, чем сильно ранит блондина, но тот всегда старается постоять за себя. Кавех тоже ничуть не изменился. Он упорно работает, чтобы наконец выплатить этот несчастный долг и больше не зависит от аль-Хайтама, но раз за разом попадает в какие-то истории. Всё же эти оба имеют полностью противоположные взгляды на одни и те же вещи; пока аль-Хайтам опирается на логику и рациональность, Кавех постоянно принимает эмоциональные решение и не очень-то заботиться о своем будущем. Аль-Хайтам давит Кавеха фактами и откровенно издевается над ним, тыкая носом и постоянно напоминая о его месте, а Кавех, в свою очередь, утомляет секретаря вечными сценами и обвинениями в чёрствости.

Однако, когда Кавеху становится особенно плохо и это замечает аль-Хайтам, все прошлые его предрассудки и колкости исчезают, он становится тихим и в своей манере вертится вокруг опечаленного. Если Кавех сам не мог позаботься о себе, то в такие моменты это делает по своему, не всегда удачно и правильно, его недодруг аль-Хайтам, не давая залезть в эту пучину болота своей псевдоутопии и идеалов.

Можно ли назвать их отношения дружбой, как это было когда-то в студенческие годы? Навряд ли, скорее это соперничество или же особый союз сожительства. В дальнейшем Кавех даже взял всю грязную работу по дому в свои руки. Он начал убираться, готовить и наконец привел это пустое, полное одними книгами, место в уютный дом. Их ссоры так и не прекратились, им удается любое событие превратить в настоящий раздор, пусть и стали иметь более слабый характер. Зачастую именно сам аль-Хайтам старается избежать более крупных ссор, в силу своего сдержанного характера, но и нельзя сказать, что он их сам никогда не начинает. Даже на досках объявлений Порт-Ормоса можно встретить занимательные статьи, как какие-то два учёных вечно спорят о самых разных вещах. Однажды даже случилось так, что Кавех забрал десять ящиков вина, что должны были достаться аль-Хайтаму, аргументировав трактирщику, что они живут вместе. К счастью сам аль-Хайтам отнёсся спокойно к этой новости, но конец этой истории никто не знает. Как бы то ни было, Кавех тщательно старается скрыть факт того, что он живёт с аль-Хайтамом, пусть для многих уже это не секрет, ведь сам Кавех язык за зубами должным образом держать не умеет, особенно в моменты опьянения.

Вновь образовавшийся союз из этих двоих опять вгонял в заблуждение многих людей. Пусть они и ссорились, но всё же жили друг с другом, они не признавали себя друзьями, но и дать точную оценку их отношениям так же не могли. Кто-то говорил о принуждении и угрозах одного к другому, кто-то считал о возобновлении старой дружбы, кто-то утверждал, что между ними вовсе более глубокие чувства, но все подобные слухи они раз за разом отрицали.

Они ещё не раз будут ссориться, мириться и порой даже оказывать поддержку, они вместе развиваются и дополняют друг друга, как две крайности одной жизни. А что же с ними будет дальше? Ну это вы возможно и сами знаете.

P.S. Каждый человек — архитектор своего счастья. Каждый человек — автор книги, под названием «жизнь». Кавех был неумелым архитектором и писателем собственной жизни, а Аль-Хайтам был идеальным чтецом и неумелым ценителем такого искусства.