«То, что ты чувствуешь сейчас, я чувствовал всю свою жизнь...»

Мини-комикс: https://t.me/allkalallka/1809?single

Холодный вечерний воздух за черным ходом усадьбы был глотком свободы.

Отсюда открывался вид не на парадный фасад, подавляющий своим величием, а на дикую часть участка, плавно переходившую в опушку Леса.

Сплендормен, присев на корточки, показывал Ингрид хитроумный механизм, как дополнение для «Гармонизатора».

Крошечные латунные светлячки, вырвавшись из кармана демона-мечтателя, танцевали в воздухе, выписывая замысловатые узоры.

На снегу это выглядела так... чужеродно, но не менее захватывающе, чем если бы это были настоящие жуки кружили бы летом...

Ингрид смотрела, завороженная, позволив на мгновение оттолкнуть давящую атмосферу дома. Здесь, рядом со Сплендором, в его тихом, сосредоточенном мире, можно было дышать.

Внезапно из тени стены, словно сама тьма сгустившись и приняв форму, возникла высокая фигура. Ингрид вздрогнула, но это был не Кабадатх.

Оффендермен стоял, прислонившись к камню, его руки были засунуты в карманы дорогих брюк, а лицо было направлена на них. На нём не было его обычной бравады, лишь усталая, почти по-человечески понятная отстранённость. Казалось бы, дежавю, но... его поведение не соблюдало привычный паттерн.

Он не сказал ни слова.

Просто стоял и смотрел. В те часы, когда Кабадатх не терраризировал Слендера, Офф был главной мишенью, добровольно отвлекающей на себя злобный взгляд патриарха.

Приходилось выслушивать и оправдываться, мириться и хитрить, чтобы удерживать отца рядом, не перекинув его ядовитую натуру на остальных братьев.

Оффендер клялся, что уж лучше бы проторчал все это время с высшими клириками церкви, которые могли призывать ангельских служителей на помощь, чем оставаться с папашей ещё пару минут в комнате наедине, но долг и совесть обязывали стоически терпеть и угождать...

Сплендормен, почувствовав его присутствие, медленно поднял голову. Механические светлячки замерли, будто насторожившись.

—Место занято? — наконец произнёс Офф, и его голос был непривычно лишённым обычной язвительности. Он был усталым.

Сплендормен кивнул головой.

—Всегда есть место для ещё одного беглеца, — тихо ответил младший брат.

Оффендермен фыркнул, но это был скорее горький звук. Демон подошёл и грузно опустился на старую, покрытую мхом и снегом скамью неподалёку, откинув голову назад и уставившись в темнеющее небо.

—Чёрт возьми. Прямо как в старые добрые времена, да, Спленди? — он выдохнул, в его тоне проскользнула нота ностальгической горечи. — Задний двор. Укрытие. Пока старший принимает на себя основной удар на передовой.

Ингрид с удивлением смотрела на него.

Этот Оффендермен — саркастичный, уверенный в себе соблазнитель — сейчас казался сломленным и по-детски уязвимым.

—Помнишь, как мы с тобой и Трендером прятались в оранжерее, пока Слендер... «обсуждал» с отцом наши очередные промахи? — продолжил Офф, не глядя на них, словно разговаривая сам с собой. — Сидишь, прижавшись к стене, слышишь сквозь стекло приглушённые голоса. Его — ровный, тихий. Отца — как скрежет камня по камню и думаешь: «Сейчас он выйдет. Будет молчаливый, напряжённый, но мы будем целы. Он нас прикрыл». И до сих пор, чёрт побери, до сих пор это делаем. Просто теперь «оранжерея» стала больше. А «промахи» — серьёзнее.

Он горько усмехнулся:

— И до сих пор стыдно. Каждый раз...

Этот порыв честности от самого язвительного и закрытого из братьев поразил Ингрид. Он не играл, не строил из себя жертву.

—Мне... мне жаль, — тихо сказала она. — Я всего несколько дней рядом с вашим отцом, а мне кажется, что я сойду с ума...

Оффендермен наконец повернулся к ней:

—А мы, милая моя, тоже уже не совсем в себе, — парировал он, но в его тоне не было злобы. — Просто научились это направлять на дело. Кто — за документами, кто — за выкройкам, кто — за своими безделушками.

Он кивнул в сторону светлячков Сплендора.

Сплендор, до этого молчавший, тихо добавил, глядя на свои руки:

—Не всегда мы прятались за Слендером. Иногда... получалось спрятаться за маму. Помнишь? Она просто вставала между нами и отцом. Ничего не говорила, долго смотрела на него и он... отступал, ненадолго, но отступал.

Оффендермен медленно кивнул, словно вызвав из небытия дорогое, но болезненное воспоминание:

—Да. Единственная сила в этом доме, которую он хоть как-то признаёт. Потому что она — его главный и самый безупречный контракт. И она никогда не нарушает условий.

Эта характеристика про маму братьев резанула слух Ингрид. Ей все больше казалось, что любить и быть любимым в этой семье — привелегия и опциональное условие, которое едва ли в писываеися в структуру этого дома...

Они сидели втроём в сгущающихся сумерках — демон-гедонист, демон-мечтатель и человек-изгой.

Их объединяло нечто большее, чем просто текущий конфликт. Их объединяла общая старая рана, нанесенная рукой отца, и тихая, невысказанная благодарность к брату, который вечно стоял на передовой, и к матери, чья любовь была их последним укрытием.

Ингрид смотрела на них, и её сердце сжималось от странной смеси жалости, уважения и страха.

Она видела не демонов, а травмированных детей, вынужденных стать взрослыми в мире, где единственным уроком отца была жестокость:

—Вы... вы все так боялись его? Даже тогда? — спросила она, оглядывая братьев. Внутри зашевелилось любопытство и желание разобраться в этой страшно запутанной паутине, под названием «Семья Тенебрис».

Оффендермен фыркнул, и в его позе снова появилась тень былого зубоскальства:

—Боялись? Детка, это слишком мягкое слово! Мы им дышали. Он был как атмосферное давление. Невидимый, но способный раздавить в лепешку, если сделать неверный вдох. Но дети — идиоты! Даже мы. Страх притуплялся перед лицом отличной, по нашему мнению, авантюры.

—Помнишь «Великое вторжение в кабинет»? — тихо, с усмешкой в голосе, произнес Сплендор, обращаясь к Оффу.

Тот издал звук, похожий на клокотание.

—О, да! Это был шедевр! Нашему ледяному стратегу тогда, сколько... Сто десять лет? По меркам отца — пеленка. И ему в голову пришла гениальная мысль!

—Какая? — не удержалась Ингрид.

—Он решил, что отец неправильно ведет учет контрактов, — продолжил Сплендор. — И что он, Слендер, может оптимизировать систему! Мы втроем — он, я и Трендер — проникли в кабинет, пока отец был на аудиенции у Ахерионов.

—Я стоял на шухере, — с гордостью добавил Офф. — Правда, заснул, прислонившись к двери... но это не суть важно.

—Слендер уселся в папино кресло, — Сплендормен делал паузы, чтобы сдержать смех, — с таким видом, будто трон уже его. Он открыл главный фолиант... и чернильницу с «Вечными Чернилами Пустоты». Эти чернила не стираются, они вплавляются в пергамент на уровне сущности.

—И? — Ингрид уже предвкушала развязку.

—И он пролил их, — Оффендермен фыркнул. — Всю чернильницу. На открытый контракт с князем Агрегором. Тот самый, где был прописан пункт о ежемесячной поставке тысячи душ. Вместо цифр и печатей расплылось величественное черное озеро, похожее на дыру в реальности.

Оба брата замолчали, давая Ингрид представить масштаб катастрофы.

—Что...что было потом?

—Потом? — Офф усмехнулся. — Потом я проснулся от рыка, от которого задрожала усадьба. Отец вернулся раньше. Он вошел, увидел Слендера, сидящего в луже уничтоженного контракта, двоих младших, пытающихся вытереть чернила собственными одеждами... Он не сказал ни слова. Просто взял Слендера за шиворот, вынес из кабинета, а нас с троих просто бросил в подвал, к котельне. На пару дней, без магии. А Слендеру... тому досталось так, что он месяц ходил, как ошпаренный, и от него пахло серой и расплавленным металлом. Он, кстати, тот контракт потом восстановил по памяти. В наказание. Матушка тогда была в отъезде и не могла никак повлиять... Думаю, она даже не знает о всех тонкостях той ситуации, иначе бы по возвращению, были бы выяснения с матерью и злобные шипения, переходящие в ссору между супругами.

Ингрид сжалась.

Начало истории было смешным, но финал — удручающим. Она посмотрела на Сплендора.

—А у тебя...были свои «приключения»?

Весёлый шляпник потупился.

—Я...я однажды решил, что слишком темно в коридорах, не хватает красок и света! Украл у Трендера его лучшие хрустальные камушки и золотую нить. Решил украсить наш общий зал. Сделал гирлянды!

—О, я помню! — оживился Офф. — Это было прекрасно! Ты так старался, что завязал эти гирлянды на всех дверных ручках, канделябрах и даже на одном из векторов спящего отца!

Ингрид ахнула, представив мрачного Кабадатха, украшенного, как новогодняя елка.

—Он проснулся, — голос Сплендора стал совсем тихим. — И пошёл на первый этаж. Тащил за собой всю эту мишуру. Гирлянда цеплялась за мебель... Он не сразу почувствовал тяжесть на векторе и в чем дело. А когда понял... он не стал нас наказывать. Просто вызвал Слендера и спросил: «Ты, как старший, допустил нарушение порядка. Что будешь делать?» А Слендер... он взял вину на себя. Сказал, что это он поручил мне «разработать новую систему освещения». Отец...понимая, что это очередная попытка старшего брата прикрыть собой младших недотёп, принял эту игру, наказал его как ответсвенного. Помню, что кинулся к отцу, сознаваясь в том, что это моих рук дело, но наказание уже имело своего адресата, а урок мною был усвоен...

Ингрид, потупила взгляд в снег и нахмурила брови, не сильно она была рада получить ответ на свой вопрос.

—А твой звездный час, Офф? — Сплендормен вдруг переключился на брата, на лице играла коварная улыбка. — Помнишь, как ты решил, что стал достаточно взрослым, чтобы соблазнить свою первую душу?

Оффендермен сгорбился, явленно смущенный:

—... Не надо...

—Надо! — настаивал Сплендор. — Он нашел в Лесу какую-то заблудившуюся монашку-аскета. Та молилась, постилась и вообще, была чиста, как слеза. И Офф решил, что это идеальная цель для дебюта! Он подошел к ней, протянул красную розу... и прочитал заготовленную речь, полную пафоса и поэзии о бренности плоти.

—И? — Ингрид уже предвкушала трагекомедию.

—А монашка, — Сплендор фыркнул, — оказалась экзорцистом! Не самым сильным, но знающим. Вместо того чтобы поддаться, она выхватила аспергилл, окропила Оффа святой водой и начала читать отходную. Офф, не ожидая такого поворота, чихнул от воды и от неожиданности выпустил векторы. Монашка приняла это за атаку и... ну, в общем, он не соблазнил её, а устроил в Лесу небольшой переполох, прачась за деревьями, мансуя от святых чар! Клянусь, я слышал его крики и визги!

Оффендермен стонал, закрывая лицо руками.

—Хватит... Отец меня отчитал перед всем семейным советом! Спросил, не считаю ли я, что мои «навыки» требуют «корректировки базовых параметров»!

Ингрид рассмеялась до слёз!

Эти истории, от части, были уморительны. В них сквозь призму лет и демончиеской природы проступали обычные дети: один — слишком самоуверенный, другой — слишком мечтательный, третий — слишком драматичный. Их детская глупость, наивность и жажда приключений сталкивались с абсолютной, неумолимой серьезностью их отца. И каждый раз Слендермен, сам часто бывший зачинщиком или соучастником, принимал на себя основной удар, пытаясь оградить младших от худших последствий.

Она вытерла слезу и посмотрела на темнеющую усадьбу. Теперь эти стены виделись ей не просто оплотом зла, а местом, где когда-то росли четверо мальчишек, вынужденных прятаться от собственного родителя и находить утешение в странной, исковерканной, но настоящей братской любви.

Смех над историей с монашкой постепенно стих, сменившись задумчивым молчанием. Ингрид смотрела на братьев с новой остротой понимания.

—Вам... вам хоть когда-нибудь доставалось несправедливо? — тихо спросила она. — То есть, не по принципу «старший за всех в ответе», а вот просто... потому, что он был в ярости?

Оффендермен мрачно хмыкнул, перебирая в руках спрессованный комок снега.

—Милая, понятие «справедливость» в лексиконе нашего отца отсутствует. Есть «целесообразность». А целесообразно было выбивать из нас всё, что он считал слабостью, с самого начала. Но да... были моменты.

Он замолчал, глядя в темноту.

— Мне было лет сто, по-твоему — примерно как восьмилетке. У отца тогда был нанят учитель — старик из какого-то забытого мира, он приходил заниматься со мной латынью и основами права. Отец платил ему чистыми слитками, между прочим. И вот однажды, вместо того чтобы корпеть над склонениями, я улизнул. Учитель задремал в кресле, а я пробрался в запретную секцию библиотеки. Нашел там книгу. Не по юриспруденции, а по... ну, скажем так, по анатомии в её прикладном, гедонистическом аспекте. Картинки там были... занятные. Я просидел до вечера, разглядывая их.

Отец, конечно, узнал. Учителя он выгнал в ту же ночь — просто указал на дверь, без платы, без объяснений. Старик ушёл, и больше я его не видел, а со мной он поступил иначе.

Он вошёл ко мне в комнату наутро, держа в руках ту самую книгу. Спросил только: «Ты считаешь, что время, которое я оплачиваю, принадлежит тебе?» Я попытался что-то ответить, но он перебил: «Ты потратил мой ресурс на удовольствие, до которого не дорос. Значит, теперь я потрачу твой ресурс на воспитание».

И он устроил мне неделю ада.

Заставил меня выучить наизусть «Аномалии развития речевого аппарата у низших гуманоидных форм» — книгу, которую я возненавидел на всю жизнь. Мало того, что я должен был её переписать от руки три раза, так ещё каждый вечер, когда Слендер возвращался с занятий, отец усаживал нас обоих в кабинете и заставлял меня читать выученное вслух. Без запинки, без остановки, час за часом. Если я сбивался или запинался — начинал сначала всю главу. Слендер сидел напротив и слушал, не имея права уйти, потому что отец сказал: «Вы братья. Его ошибки — твои ошибки. Терпи». Подозреваю, что он совместил моё наказание с каким-то из воспитательных уроков для брата... Одним вечером застрелил двоих...

Я читал про гниющие связки, про червей, заводящихся в трахеях, про то, как отваливаются челюсти, если чревовещатель вовремя не прочистит протоки. Слендер смотрел в одну точку, сжав челюсти так, что желваки ходили. Ему было тошно не меньше моего, но деваться было некуда.

На седьмой день, когда я закончил последнюю главу, отец просто кивнул и сказал: «Запомни это ощущение, сын. В следующий раз, когда решишь, что твоё время принадлежит тебе, вспомни, как болит спина и как брат ненавидел каждую минуту, проведённую здесь из-за твоей глупости». И вышел.

Слендер тогда поднялся, молча подошёл ко мне и положил руку мне на макушку, погладил, но ни слова не сказал. Просто следом за отцом ушёл, а я ещё месяц не мог смотреть в сторону библиотеки. И лет пять не брал в руки ни одной книги, кроме тех, что мне назначали.

Он выбил из меня глупость. Не через чужую боль — через мою собственную усталость, через стыд перед братом, через осознание, что за каждый мой проступк платить не только мне. До сих пор, знаешь, когда вижу медицинские справочники... — он усмехнулся, — передёргивает.

Ингрид содрогнулась. Это было уже не смешно. Черезмерно, не оправданно, излишне показательно даже для своих же собственных детей ...

—А Слендер... — тихо добавил Сплендор. — С ним было иначе. Он был «проектом» отца. Его главным инвестиционным активом. И поэтому с него спрос был всегда максимальный. Помню, однажды Офф и Трендер устроили драку из-за какой-то безделушки и случайно разбили окно в зале предварительных слушаний. Осколки упали на готовые контракты. Вошел отец. Посмотрел на беспорядок, на нас, виноватых, и... проигнорировал. Прошел мимо, а через час вызвал Слендера и спросил: «Почему ты, находясь в усадьбе, допустил нарушение целостности периметра и порчу документов?» И наказал его. За то, что он «не обеспечил контроль над младшими братьями и не предвидел развитие конфликта». Слендер тогда даже не в доме был, он улезнул в Лес на охоту, надеясь, что никто не заметит его отсуствие.

—Он никогда не бил его просто так, — голос Оффа стал неожиданно серьезным. — Каждое наказание было «уроком». Холодным, расчетливым, выверенным. Ломание воли. Укрепление «столпов прагматизма». Со мной он тоже старался, а я... я всегда был колючим, но железным перчаткам всё равно на шипы. А Слендер... он гнулся, но не ломался, возвращался в свой личный курс. И от этого отец злился еще больше, словно видел в нем личный вызов. Если честно, то я не понимаю почему, но что-то, словно, воротит отца при виде старшего сына. В детстве это как-то купировалось за счёт, какой-никакой сентиментальности к своему ребёнку, я так подозреваю... Но чем старше становится Слендер, тем круче закручивалась гайки... Матушка ещё помогала отвадить злющего отца...

Сплендормен кивнул, глядя на свои руки.

—Ага. Нас с Трендером, буквально, спасла мама. Она как-то... постепенно отвоевывала нас у отца. Я помню, как она впервые встала между ним и Трендером, когда тот опозорился на каком-то демоническом балу, подменял рубашку другого кроя и цвета. Отец начал свою обычную тираду о «инфантильном поведении, неспособности следовать простому этикету и правилам поведения», а мама просто сказала: «Кабадатх, его эстетическое чувство — это моя сфера. Я разберусь». И увела Трендера. Отец не стал спорить. Он просто... принял это как перераспределение зон ответственности, но со Слендером и Оффом... с ними он так не поступал. Они были его «территорией».

—Потому что мы — первые, — мрачно констатировал Офф. — Мы — опытный образец его воспитательных методик, те, кто будут продолжением его воли. И, надо признать, с точки зрения демонической мощи... сработало. Мы сильные. Жесткие, но вот во всём остальном... — он махнул рукой, — вышла осечка.

Ингрид слушала, и ей становилось не по себе.

Это четкое разделение: двое, воспитанные отцом в жестокости и прагматизме, и двое, спасенные мягким, но стратегическим влиянием матери.

Она посмотрела на Сплендора.

—А ваша мама... она неужели оставила вас и Следнера на отца... судя по историям прошлым... она же не могла так просто разделить вас ...

—Она любит нас всех, — продолжал Сплендор. — Безусловно, но она всегда чувствовала, что не может полностью нас воспитать. Слишком много, слишком разные, а ранние годы Слендера и Оффа она восстанавливалась от тяжёлых родов, потом появился Трендер и я, матушка истратила слишком многом сил за короткий срок и не могла первое время полноценно брать на себя все родительские обязанности... И, надо признать, она слишком мягка, по демончиеском меркам, уступчивая, а отец... отец слишком жесток, черезмерный. И мы, дети, оказались посередине. Мы с Трендером переняли ее доброту, ее любовь к искусству. А Слендер и Офф... они стали такими, какими должен быть демон их уровня. Сильными, волевыми, беспощадными, когда это необходимо, но в Слендере есть ее упрямая надежда, а в Оффе... ее хитроумная дипломатия, просто направленная в другое русло.

Ингрид смотрела на него, и ее охватил странный страх. Ее собственная жизнь, ее воспитание, лишенное фигуры отца, вдруг показалось ей простым и однобоким.

Она выросла в тихой, но любящей изоляции с матерью. А здесь... здесь была настоящая война за души детей между двумя полярными началами. И ни одна из сторон не одержала полной победы, оставив братьев с внутренними расколами и шрамами, которые они носили веками.

—Мой отец... — прошептала она, — я его даже не знаю. Мама никогда о нем не говорила. И сейчас мне кажется, что, возможно, это было к лучшему. Слишком больно... быть яблоком раздора между такими разными родителями. Или... инструментом...

Оффендермен медленно поднял голову, и его безликая маска была обращена к ней.

—Детка, поздравляю. Ты только что сформулировала кредо нашего детства. Мы все были инструментами. Он пытался выковать из нас идеальное оружие. Она — спрятать это оружие в красивые ножны. А мы... мы просто пытались выжить между молотом и наковальней.

Они сидели в полной тишине, и только светлячки Сплендора мерцали в темноте, как далекие, недостижимые звезды над полем битвы, которая когда-то называлась их детством. Ингрид понимала, что ее жалость и смех были лишь поверхностью.

________________________________

Тишина под сенью деревьев снова стала неприятной. Ингрид всё ещё переваривала предыдущие истории, в которых жестокость отца была системной, как работа механизма.

Оффендермен, словно поймав её настроение, вдруг произнёс с необычной для него вдумчивостью:

—Знаешь, самое жуткое — это даже не когда он метал гром и молнии. Самое жуткое — когда он был спокоен. Вот тогда ты по-настоящему понимал, насколько ты для него... незначителен.

Он помолчал, собирая мысли.

—Был такой случай. Слендеру тогда было, наверное, больше чем за четыреста. Уже не мальчик, но ещё и не тот титан, которым он стал позже. Он буквально горел желанием доказать отцу, что может не просто исполнять приказы, а мыслить стратегически. И нашёл возможность.

—Отец вёл сложные переговоры с кланов Солидус о праве прокладки нового портала через наш Лес. Переговоры зашли в тупик. Слендер, изучив все документы, нашёл в архиве старый, пыльный прецедент — договорённость, которую наш клан заключил с предками этих Солидусов веков пять назад. Формально она была ещё в силе, но все о ней забыли. И по ней мы имели приоритетное право вето.

Ингрид слушала, заинтригованная. Пока всё гладко, где же будет подвох?

—И что же? Он воспользовался этим?

—О, да, — Офф усмехнулся беззвучно. — Он воспользовался. Тайно подготовил весь пакет документов, выучил его наизусть и в самый разгар очередного раунда переговоров, когда отец уже готов был пойти на уступки, Слендер встал и... изложил всё. Безупречно. Холодно. Привёл цитаты, даты, печати. Послы Солидусов опешили. Дело было практически выиграно одним ударом.

—Это же великолепно! — не удержалась Ингрид.

—Так подумал и Слендер, — голос Оффа стал ироничным. — Он стоял, весь напружиненный, ожидая... не знаю, одобрения? Признания? Хотя бы кивка? Отец выслушал его, не перебивая. Потом медленно повернул к нему голову. И сказал совершенно ровным, бесстрастным тоном: «Интересный ход. Жаль, что бесполезный.

Сплендором, сидевший рядом, тихо вздохнул, снова вспоминая ту сцену.

—Отец тогда объяснил, — продолжил Офф, — что тот старый договор был аннулирован устным соглашением два века назад, которое он, Кабадатх, заключил с тогдашним патриархом Солидусов, после одного деликатного инцидента. Никаких записей не велось. Это была договорённость джентльменов. А теперь, сказал отец, глядя на Слендера, ты своей выходкой не только выглядишь глупо, но и выставил наш Дом в свете крючкотворов, цепляющихся за устаревшие бумажки, и оскорбил память моего коллеги, напомнив ему о том, о чём все давно забыли. Ты разрушил доверие, которое я выстраивал десятилетиями, ради сиюминутной тактической победы.

Оффендермен сделал паузу, давая Ингрид прочувствовать всю тяжесть этих слов.

—Он не кричал. Не наказывал. Он просто... разобрал блестящую, на первый взгляд, операцию старшего сына на составляющие и показал, что та была построена на песке. На незнании тонкостей, на непонимании настоящих рычагов власти. Он сказал: «Ты мыслишь как писец, а не как правитель. Писцы видят чернила. Правители — причины, по которым эти чернила ложатся на пергамент». И просто вернулся к переговорам, оставив Слендера стоять там, с его «победой», которая оказалась оглушительным провалом. Я видел его лицо... ну, ты понимаешь. Он был разбит. Не из-за наказания, а из-за этого ледяного, безразличного разочарования. Отец даже злиться не стал. Зачем злиться на неисправный инструмент? Его просто нужно перенастроить.

Ингрид представила себе Слендермена — гордого, уверенного в своей правоте, — и этот образ рухнул под тяжестью спокойного, неоспоримого разоблачения. Не удар был страшен, а это тотальное уничтожение самой сути его поступка. Не «ты плохой», а «ты не дотягиваешь до базового уровня понимания».

—После этого, — тихо добавил Сплендормен, — Слендер замкнулся ещё сильнее. Он не пытался больше удивить отца. Он просто... стал в десять раз тщательнее изучать всё. Не только документы, но и слухи, старые связи, неофициальные долги. Он понял, что закон — это не только свитки, но и тишина между их строк. И отец... отец, кажется, именно этого и добивался. Но он никогда этого не признал. Никогда не сказал «хорошо, теперь ты на правильном пути». Просто перестал комментировать его ошибки таким образом. Как будто Слендер наконец-то перешёл с уровня «бракованная заготовка» на уровень «пригодный к использованию инструмент».

Оффендермен кивнул.

—Вот так он и «воспитывал». Не ударами, а демонстрацией твоего ничтожества. И знаешь, что самое обидное? Это сработало. Слендер стал чертовски хорош. Потому что единственный способ выжить в этой системе — стать настолько безупречным, чтобы к тебе не могли придраться. Или сделать вид, что тебя вообще не существует, как я.

Они снова замолчали.

История была не о жестокости, а о тотальном интеллектуальном превосходстве, использованном как орудие подавления. Ингрид поняла, что для таких существ, как Кабадатх, именно такое поведение — спокойное, разочарованное, методичное — было высшей формой презрения. И, возможно, именно это ранило его сыновей куда глубже...

—Ты хочешь знать, когда он сломался? — Оффендермен произнес это серьёзно, глядя куда-то в прошлое. — Он не сломался в один день. Его... вытачивали. Как точат камень. По крупице. По неудаче. Я помню один эпизод, один из многих. Слендеру было, по-твоему, лет десять.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

—Отец дал ему первое по-настоящему ответственное задание: провести инвентаризацию в одном из хранилищ душ. Не просто пересчитать, а составить отчет с классификацией по типу греха, энергоемкости и потенциалу для дальнейшего использования. Для Слендера это был шанс. Он горел. Провел в том хранилище несколько суток без сна. Он не просто переписывал ярлыки — он анализировал, сопоставлял, выводил закономерности. Он создал целую систему, с цветовыми маркерами, перекрестными ссылками... Он был так горд этим отчетом.

—И что же? Отец снова его уничтожил? — спросила Ингрид, уже предчувствуя развязку.

—Хуже, — покачал головой Сплендормен. — Отец взял отчет, пролистал его. Молча. Потом положил на стол. И сказал: «Адекватно для начального уровня. Но бесполезно.» И объяснил, что система классификации, которую использовал Слендер, основана на устаревших церковных догматах о грехе, а не на реальной энергетической ценности души. Что он потратил время на создание красивого, но нефункционального каталога, в то время как нужно было просто оценить параметры, критичные для наших текущих контрактов. Никакого гнева. Никакого наказания. Просто констатация: «Твоя работа не имеет практической ценности. В следующий раз изучи базовые параметры оценки активов, прежде чем тратить ресурсы дома.»

—И Слендер... он просто стоял, — голос Оффа стал тише. — Я видел, как гаснет огонь. Он так старался. Он думал, что совершил прорыв. А оказалось, что он даже не понял азов.

Ингрид слушала, и ей становилось физически плохо. Постоянно. Методично. Каждая попытка проявить инициативу, креативность, усердие — наталкивалась на эту ледяную, непробиваемую стену превосходства.

Не «ты плохой», а «ты неэффективный».

Не «ты неправ», а «ты не додумался».

—И в довершение всего, — Оффендермен горько усмехнулся, — был я. Глупый, юный падаван, который видел, как старший брат раз за разом терпит поражение, и решил, что сможет стать лучше. Я тренировался на самых простых душах. Думал, если я проявлю талант в этом, отец заметит. И вот, я привел к отцу первую «добычу» — душу, полную низменной похоти. Я сиял от гордости. Отец посмотрел на душу, потом на меня, и произнес ту же самую фразу, что и Слендеру: «Адекватно для начального уровня. Но бесполезно.» Оказалось, эта душа была «бракованной», с истекшим сроком энергетической годности. Я не отличил свежий продукт от гнилого. И мы с Слендером оказались для него в одной категории: «некомпетентные ученики». В тот момент я понял, что мы все для него — просто сырье, которое ещё предстоит обработать. И между нами, по сути, нет разницы.

—А Слендер... — тихо добавил Сплендор. — Он старался не злился на нас. Даже когда Офф тут же после его провала лез. Он просто... замыкался. Становился тише. Холоднее. Но любому пониманию и терпению приходит конец...

Офф кивнул, вспоминая.

—Да. Я, дурак, начал дразнить его после одной из таких «холодных порок». Говорил что-то вроде «ну что, гений, опять мимо?». Он молчал, а я лез и лез. И тогда он... просто набросился на меня. Просто с кулаками. Мы дрались, как два уличных щенка. Он не кричал, не рычал, а просто молча, с совершенно пустым лицом, наносил удары. А я отбивался. Мы оба были так измотаны этим вечным давлением, этой невозможностью добиться хоть чего-то... что эта драка стала единственным способом выплеснуть всё.

Ингрид с трудом представляла того Слендермена, которого знала теперь — ледяного, контролирующего каждую мышцу и каждую мысль, — в пылу кулачной драки.

Но Оффендермен лишь усмехнулся, уловив её недоверие.

—О, нет, детка, не подумай, что это прекратилось после того единственного раза, — его голос снова приобрёл язвительные нотки. — Это стало... ритуалом. Грязным, болезненным, но единственным способом выпустить пар, который не находил другого выхода. Мы оба были как сжатые пружины. Он — от постоянного давления и невозможности соответствовать. Я — от осознания, что никогда не смогу быть ни первым, как он, ни свободным, как Трендер со Сплендором. Мы были заперты в одной клетке, и кусали друг друга просто потому, что больше некого было кусать.

—Были драки из-за ерунды, — продолжил он, глядя в темноту. — Из-за того, кто последний взял свиток из библиотеки. Из-за взгляда, который кому-то не понравился. Но самые жаркие... они всегда случались после «уроков» с отцом. Когда Слендер выходил из кабинета, белый как полотно, а я по глупости пытался его поддеть, чтобы хоть какую-то реакцию вызвать. Он сначала молчал, проходил мимо. А потом, через час, я заходил к нему в комнату, а он набрасывался. Без предупреждения.

Сплендормен вздохнул, потирая запястье, словно вспоминая старые синяки.

—Я часто оказывался между ними. Не физически, нет. Они оба старались не задевать меня. Но я был свидетелем. Помню одну... особенно жуткую. Отец только что «разобрал» стратегию Слендера по расширению логистических путей. Не просто раскритиковал, а показал, как её можно было бы использовать против нас же. Слендер вышел, и я видел, как его векторы судорожно сжимаются. Офф, как на зло, начал насвистывать какую-то похабную песенку прямо в коридоре. Слендер развернулся, и... это была уже не драка щенков.

—Он использовал векторы, — голос Оффа стал низким и серьёзным. — Впервые. Не чтобы убить, конечно, но чтобы прижать, обездвижить. Я отбивался своими. Мы крушили всё в коридоре. Слышался треск мебели, шипение рассекаемого воздуха. Только тяжёлое дыхание да глухие удары. В какой-то момент он прижал меня к стене, его пасть была в сантиметрах от моего лица, и он прошипел: «ЗАТКНИСЬ. ПРОСТО ЗАТКНИСЬ». А я в ответ: «А СЛАБО? СЛАБО ЕМУ ТАК СКАЗАТЬ?» И мы снова сцепились.

—Появилась мама, — тихо сказал Сплендор. — Она вмешалась и остановила, посмотрела на разгром, на них, обоих в синяках, с кровоподтёками, дрожащих от ярости и унижения. Позже она принесла мазь и молча перевязала им ссадины. Никаких упрёков. Она понимала, что слова здесь бессильны. Это была болезнь, а не плохое поведение.

—В довесок, для остроты чувств, — Офф снова усмехнулся, но на этот раз беззвучно. — Однажды мы так увлеклись, что вывалились из окна его комнаты прямо в кусты под ним. И продолжили там. Трендер, который как раз шёл мимо с каким-то новым болеро, просто вздохнул, перешагнул через нас и сказал: «Могли бы выбрать и более живописное место для своего перформанса. Кусты помнёте». Это нас так ошарашило, что мы прекратили.

Ингрид слушала, и её охватывало странное чувство. Это не была здоровая братская ссора, а ритуальное самоистязание, отчаянная попытка почувствовать что-то — боль, ярость, превосходство над кем-то, — когда все остальные чувства были методично выжжены отцом.

—А после драк? Вы мирились или всё оставалось... — тихо спросила она.

—Всегда, — кивнул Сплендор. — Через несколько часов. Строгий, холодный, собранный. Приносил какую-нибудь книгу, или редкий компонент. Никаких извинений. Как будто этим он говорил: «Да, я сорвался. Но я всё ещё твой брат. Я всё ещё несу за тебя ответственность». И это... это было многозначительно...

—Так и жили, — резюмировал Оффендермен, снова откидываясь на скамью. — Отец выжигал из нас всё лишнее холодом. Мы выжигали друг в друге остатки. Пока, в конце концов, в Слендере не осталось ничего, кроме той самой ледяной эффективности, которой от него добивались. А я... я просто научился направлять свой огонь в другое русло. Но иногда... иногда он до сих пор прорывается. Просто теперь у нас нет времени и сил на драки. Мы выросли.

Он посмотрел на освещённые окна усадьбы.

Ингрид поняла, что эти детские и юношеские драки были лишь репетицией, примитивным прототипом того сложного, молчаливого противостояния, которое разворачивалось сейчас. И в каком-то извращённом смысле, эти синяки и ссадины были самой честной и простой частью их отношений. Потому что тогда они хотя бы могли бить по настоящему, а не словами, отточенными как лезвия.

—Было просто ужасно, ужасно, что он никогда не жаловался, — тихо начал Сплендормен, глядя на свои руки. — Когда он возвращался после того, как брал наш удар на себя. Я тайком выносил в Лес еду для заблудившихся детей. Достаточно невинно, как по моему, но отец узнал, вызвал меня в кабине, я уже готовился к худшему, как вдруг вошел Слендер. Сказал отцу: «Это была моя инициатива. Тестирование новых протоколов по работе с «некондиционными» душами перед их утилизацией. Сплендормен лишь выполнял приказ, методику я разрабатывал сам. Ошибка в расчётах — моя.»

Ингрид замерла. Он, снова, взял вину за акт милосердия, который отец наверняка счёл бы предательством интересов дома.

—Отец посмотрел на него, потом на меня. Он не был дураком и всё понял, но он принял эту версию, потому что это был вызов, он сказал Слендеру: «Если это был эксперимент, где отчёт? Где анализ эффективности? Где выводы?» Слендер, бледный, но чёткий, ответил: «Отчёт будет на вашем столе к утру. Анализ проведён. Вывод — методика неэффективна и подлежит забвению.» Отец усмехнулся, этот сухой, беззвучный смех. «Как удобно. Провальный эксперимент.»

—Мы вышли, — голос Сплендора дрогнул. — Слендер шёл прямо, не глядя на меня, но я видел, как дрожат его пальцы. Теперь ему предстоит провести всю ночь, сочиняя безупречный, детальный отчёт о провальном «эксперименте», которого никогда не было, он не сказал мне ни слова, но когда мы повернули за угол, брат просто... прислонился к стене и закрыл лицо руками. Всего на секунду. Потом выпрямился и пошёл к себе. А я... я принёс ему в комнату самый крепкий чай, какой смог найти. Он даже не взглянул, но я видел, как через час он его пил... Разбирая записи, которые я приносил ему по его просьбе.

Оффендермен, слушавший до этого молча, хмыкнул.

—А помнишь мою историю с «Потерянным Клинком Ифрита»?»

Сплендор печально улыбнулся.

—Как же! Ты хвастался им перед младшими демонами, а потом потерял где-то в саду.

—Отец, наконец-то, нашёл оригинал, — пояснил Офф Ингрид. — А я, идиот, умудрился его и получить, и потерять в один день. Когда отец спросил, я попытался выкрутиться, соврал, что его у меня украли. Отец, естественно, всё раскусил, я мысленно молился о том, чтобы сегодня изобретательность отца в вопросах наказания была неисправна, я чётко понимал, что уйти с каким-нибудь поверхностным уроком не смогу, буду отрабатывать утерю предмета где-нибудь в диких адских угодьях месяц... следить за триклятыми лавыми вивернами... и вот папаша уже начал свою коронную тираду о безответственности, как дверь открывается. Слендер. С этим чёртовым клинком в руке. Он молча положил его на стол перед отцом и сказал: «Оффендермен поручил мне провести диагностику артефакта на предмет скрытых дефектов. Я подтверждаю, что артефакт в полном порядке. Инцидент исчерпан.»

—Отец смотрел на него с таким... ледяным интересом, — продолжил Офф. — «И почему же, — спросил он, — диагностика проводилась в саду, а не в обсерватории? И почему я не был уведомлен?» Слендер не двинув и бровью: «Полевые испытания. Уведомление было отправлено, но, видимо, потерялось в канцелярии.» Он лгал ему в лицо. Безупречно. Холодно. И отец это ценил, он видел в этом рост, не моральный, а стратегический. Умение подменять факты и выходить сухим из воды. Он кивнул и сказал: «В следующий раз лично мне сообщайте о подобных...исследованиях.» И всё. Я был свободен.

—А Слендер? — спросила Ингрид.

—А Слендер, — Офф выдохнул, — потом нашёл меня и без всяких эмоций сказал: «Если ты ещё раз подведешь меня, заставив покрывать твоё враньё, я лично сдам тебя отцу. Я нашел этот клинок потому, что его блеск видели службы безопасности. В следующий раз тебе не повезёт.» И ушёл, но в ту ночь он пришёл ко мне в комнату. Сесть в кресло и просидел там несколько часов, молча, уставившись в стену. Я понимал — он выдохся. Выгорел. От этого постоянного напряжения, от необходимости быть безупречным щитом для идиотов вроде меня, но он пришёл, не потому, что хотел общения, а потому, что не мог быть один в карточном доме из собственных пут. И мы сидели в тишине, это было лучше любых слов.

Сплендормен кивнул.

—Так и было. Он никогда не бросал нас. Даже когда мы его подводили. Даже когда ему было невыносимо тяжело. Он просто... приходил. Молча. И его молчаливое присутствие было знаком: «Я всё ещё ваш брат».

—И мы, — добавил Офф с неожиданной серьёзностью, — мы это ценили. Не всегда показывали. Я чаще дразнил его и злился, но мы знали, именно поэтому, когда сейчас он вступает в открытую конфронтацию с отцом из-за тебя, мы... мы на его стороне. Потому что мы знаем цену его жертвам и мы давно в неоплатном долгу.

Ингрид опустила взгляд на снег под собой, шестерёнки в голове начали свой ход. Ей показали систему. Жестокую, несправедливую, но работающую. Слендермен, как центральная колонна, принимал на себя все удары, чтобы младшие братья могли дышать. И они, в свою очередь, платили ему той немой верностью и пониманием, которые были им доступны. Это не была здоровая семья. Это была крепость, построенная на руинах детства, и Слендермен был её главным и самым израненным бастионом.

Мысль, подкинутая последними словами Оффа, вонзилась в сознание Ингрид острее лезвия.

«Уменьшить груз»

Эта простая, казалось бы, идея, вдруг показалась ей единственно верным компасом в хаосе её чувств.

Школа, строгие учителя, косые взгляды — всё это имело конец. Можно было вытерпеть, зная, что впереди побег. Но отец... Отец — это навсегда. Бесконечный суд без права апелляции и Слендермен жил под этим судом веками. Не просто жил — он стал его частью, судьёй и защитником в одном лице, выстроив из обломков своего детства жёсткий, но единственно возможный каркас порядка, который хоть как-то защищал его братьев.

И самое страшное, самое поразительное открытие ждало её в самом сердце этого ледяного замка. Он тоже этого хотел. Он жаждал того же, что и она, Ингрид Палест, — быть нужным, полезным, важным для кого-то. Не как инструмент, а как... личность. И он, в отличие от своего отца, нашёл способ удовлетворить эту жажду не через подавление, а через жертвенную ответственность.

Он сам, без чьей-либо помощи, выковал в себе ту самую «порядочность», которой так не хватало Кабадатху. Он стал тем, кого ему так не хватало в детстве.

Щёки Ингрид пылали.

Стыд за то, что стала новой обузой, новой мишенью для его отца, смешивался с жгучей, почти болезненной жалостью и глубочайшим уважением. Ей хотелось что-то сделать. Не из чувства долга, а... чтобы хоть на йоту уравновесить чашу весов, которая веками склонялась не в его пользу.

— Эй, мышь-полёвка, ты с нами? — окликнул её Оффендермен, уже стоя у чёрного входа и нетерпеливо жестикулируя. — Меланхолия на свежем воздухе — это, конечно, очень по-человечески, но мой гениальный план по спасению всех от самих себя требует массовки.

Сплендормен, стоя рядом, мягко улыбнулся её растерянному лицу и протянул руку.

—Не оставайся тут одна на холоде. Идём. Схоронимся у меня в комнате и затащим братьев, ну, или попытаемся. Подозреваю, что Трендер уже на стенку лезет от косых «взглядо» отца из коридора, пока развлекает маму. А Слендер... — он понизил голос, — я слышал, как они с отцом выясняли, кто из них больший разочарование для семьи. Ничья, судя по хлопку двери.

Демон-мечтатель предложил собрать всех и на некоторое время устроить перекур. Звучит даже неплохо!

Она взяла протянутую руку Сплендора и поднялась. Её пальцы были холодными, но внутри всё горело.

—Идём, — твёрдо сказала она, глядя на помутневшие окна усадьбы. — И стащим что-нибудь вкусное... и ... немного чаю. Крепкого.

Оффендермен оценивающе посмотрел на неё, в его позе читалось одобрение.

—Наконец-то ты заговорила как свой человек. Чаю для нашего дорогого трудоголика на втором этаже?Проницательно. — Он подмигнул ей, хотя безликое лицо и не могло этого выразить в привычной, для девушки мере, но интонация была красноречивее любого жеста. — Тогда план усложняется. Добыча делится на три части: наша, твоя... и его. Бесшумно, как тени. Как в старые добрые времена.

И они двинулись вперёд — трое заговорщиков, объединённые странной смесью тоски по прошлому, страха перед будущим и простым, человеческим желанием согреть того, кто слишком долго горел один, прикрывая их от вечного шторма.

***

План был исполнен с пугающей, отточенной эффективностью, которой позавидовал бы сам Слендермен.

С грацией змеи в засаде Оффендермен бесшумно скользил по коридорам, обходя возможные пути пересечения с отцом так естественно, будто делал это всю жизнь. Впрочем, так оно и было.

Сплендормен гасил магией случайные скрипы половиц.

Они проскользнули на кухню, как призраки, и так же исчезли, прихватив добычу: свежий фруктовый пирог, плитку горького шоколада с перцем и глиняный чайник с самым крепким, почти смоляным чаем, который нашла Ингрид.

Они проводили её до массивной двери кабинета Слендермена.

—Удачи, мышка, — шепнул Офф, исчезая в сумраке коридора вместе со Сплендором. — Не попадись на глаза ледяному великану. Он не любит сюрпризы.

Ингрид осторожно вошла.

Кабинет был пуст и неестественно тих.

Воздух стоял холодный, почти ледяной. Она поставила поднос с чайником и единственной чашкой из чёрного фарфора на край его рабочего стола, подальше от аккуратных стопок документов. Посчитав, если не удастся уговорить хозяина присоединиться к ним, то хотя бы я в кабинете его будет ждать вкусный чай...

Затем подошла к камину и подбросила поленьев.

Пламя ожило, заиграло на тёмном дереве и коже, но холод всё ещё витал в воздухе. Девушка заметила приоткрытое окно, впускавшее зимнюю свежесть, и прикрыла его, оставив небольшую щель.

Вернувшись к столу, Ингрид с досадой поняла: комната не успеет прогреться, а чай остынет. Вся её затея теряла смысл. Лучше унести чайник и приготовить свежий, когда Слендер вернётся. Это даст ей второй шанс... попытаться уговорить его ненадолго оставить свой пост, хотя бы на пол часа, и присоединиться к братьям, если он не поддастся уговорам Оффа в первый раз.

Главное, стучастья в дверь, пока не откроют... Вроде, так говориться...

С этими мыслями она потянулась за подносом, но в этот момент её взгляд скользнул вглубь кабинета, в узкий проход между высокими стеллажами с книгами. Печать на её спине дрогнула и вспыхнула ледяным огнём предупреждения. Она не просто увидела тень, а сама тень позволила себя увидеть.

Кабадатх стоял там, совершенно неподвижный, сливаясь с мраком, и наблюдал.

Всё это время.

Мысли смешались: «Вежливо извиниться? Сделать вид, что ничего не произошло, и уйти, как велел Слендер?» Но её уже заметили. Игнорировать Патриарха было бы высшим проявлением неуважения.

Инстинкт самосохранения, отточенный годами жизни в страхе, сработал быстрее разума. Девушка плавно подняла его с рабочего стола, повернулась к тени с почтительным, но не рабским поклоном. Переместила поднос с чаем на гостевой столик.

—Я принесла чай, — прозвучал её голос, удивительно ровный, учитывая, что сердце колотилось где-то в горле, прогоняя самообладание девушки прочь. — Кабинет показался мне холодным.

Не дожидаясь ответа, реакции или хоть какого-то движения, она развернулась и быстрыми, но не бегущими шагами вышла в коридор, притворив за собой дверь. Это была откровенная трусость, но трусость, граничащая с самоуважением — лучше бежать, чем остаться и наговорить ещё большей глупости!

Кабадатх медленно вышел из тени.

Его безликое полотно было обращено к закрытой двери, затем к чайнику на столе.

В нём боролись противоречивые чувства:

Глухое раздражение от наглости этого человеческого существа, которое так свободно чувствует себя в кабинете его сына, но одновременно — странная, холодная усмешка.

«Она выкрутилась».

Глупо, неумело, но выкрутилась, попытавшись сохранить лицо. И её последние действия — попытка согреть комнату, забота о том, чтобы чай не остыл... это была та самая «нежность», та самая слабость, которую он презирал и которая так раздражающе притягательна в своей бесполезности.

Он подошёл к столу Слендермена и провёл перчаткой по гладкой поверхности стола, что успела нагреться от чая. Комната и правда стала теплее и от этого осознания его тихий, внутренний гнев лишь усилился.

Чужак вносит свой хаос и, что самое опасное, его сын, судя по всему, этому потворствует.

Кабадатх развернулся, вышел из кабинета, пусть старший сын сам разбирается со своим... ресурсом, но в архиве его разума была сделана ещё одна пометка.

Против имени «Ингрид Палест».

________________________________

Ингрид влетела в комнату Сплендормена, захлопнув за собой дверь и прислонившись к ней, словно пытаясь перекрыть вход всему внешнему миру. Дыхание сбилось, сердце колотилось где-то в висках.

—Он был там! — выдохнула она, глядя на троих безликих, развалившихся на толстом ковре в центре комнаты. — В кабинете! Отец!

Оффендермен, полулёжа и раздавая карты, лишь лениво поднял бровь.

—И ты жива? Наш Папаша явно теряет хватку или ты ему приглянулась? — он зловеще пошевелил бровями.

—Офф! — мягко пожурил его Сплендормен, откладывая книгу.

Трендермен, сидевший с идеальной осанкой и с уже внушительной стопкой выигранных карт перед собой, изящно поставил очередной козырь.

—Не отвлекайте мастера от работы, — провозгласил он, забирая себе взятку. — И, кстати, я присоединился не просто так. Я отвлёк маму. Она сейчас пьёт чай с видом абсолютно счастливой женщины, насладившись моими светскими подвигами. Так что наша совесть перед ней чиста.

Ингрид, придя в себя, опустилась на ковёр рядом с Оффом. Напряжение постепенно спадало, растворяясь в тёплой, почти домашней атмосфере этой комнаты-убежища. Между делом, ей сообщили, что Слендера не оказалось в усадьбе...видимо, он под шумок улизнул в лес...

Мышь-полёвка наблюдала, как Трендер с лёгкостью обыгрывает братьев, его тонкие пальцы с изяществом фокусника раскладывали карты, а комментарии были полны драматизма и самолюбования.

Шло время. Пирог таял, шоколад исчезал, а Трендермен блистал. Они уже почти забыли о внешней угрозе, как вдруг все замолкли, застыв в неестественных позах. Со стороны лестницы донёсся чёткий, твёрдый звук шагов. Тяжёлых и размеренных.

Сердце Ингрид упало.

Кабадатх.

Но потом раздался тихий, но отчётливый стук в дверь.

Тук-тук-тук.

Абсолютно вежливый и выдержанный.

Все выдохнули. Патриарх бы не церемонился.

Ингрид, не раздумывая, вскочила, схватила с дивана огромную бархатную подушку и швырнула её на ковёр в образовавшееся пространство между собой и Оффом.

Дверь открылась.

На пороге стоял Слендермен.

Его чёрный сюртук был безупречен, но на манжетах виднелись едва заметные следы лесной грязи. Его безликая маска медленно обвела комнату, останавливаясь на каждом из присутствующих, на остатках пирога, на разбросанных картах, на Ингрид, застывшей в нелепой позе на полу у пустой подушки на ковре.

Оффендермен лениво помахал ему рукой, полной карт. Сплендормен мягко улыбнулся.

Трендермен, не отрываясь от своей выигрышной комбинации, произнёс:

—Присоединяйся. Здесь как раз освободилось место для ещё одной жертвы моего гения. Либо, героически, и дальше продолжай быть жертвой паранои нашего папаши до конца дня.

Слендермен замер на пороге.

Вся его осанка, вся его сущность кричала о том, что у него есть дела, отчёты, что это ребячество ему не к лицу. Он посмотрел на подушку, которую ему так настойчиво предлагали.

На лица братьев, с которых не спало немое, но упрямое ожидание.

На Ингрид, в чьих глазах читалась смесь надежды и понимания, что она, возможно, переступила какую-то грань.

Безликий молча шагнул вперёд.

Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, он подошёл к кругу и, слегка поправив сюртук, опустился на предложенную подушку. Его движения были по-прежнему выверенными и лишёнными суеты, но сам факт его присутствия здесь, на полу, среди крошек и карт, был красноречивее любых слов.

Ингрид, не говоря ни слова, налила ему чаю в чистую чашку, которую Сплендормен тут же извлёк из недр своего комода.

Слендермен принял её, его пальцы на секунду сомкнулись вокруг тёплого фарфора.

—Так, — Оффендермен снова взял инициативу, сдавая ему карты. — Готовься быть униженным, о великий стратег. Наш Трендер сегодня неумолим!

Слендермен бросил взгляд на свои карты, потом на торжествующего Трендермена.

—Мы посмотрим, — произнёс он, и в его ровном тоне вдруг послышалась едва уловимая, но несомненная нотка вызова.

В комнате Сплендормена, в этой маленькой крепости против всего мира, на час воцарился хрупкий, но настоящий мир. И даже арбитр Дома Тенебрис позволил себе в нём поучаствовать.

Игра пошла своим чередом.

Сначала Слендермен играл с привычной расчётливой холодностью, но постепенно лед тронулся. Он позволял Трендеру обыгрывать себя, терпел язвительные комментарии Оффа по поводу своих промахов.

Он даже не стал оспаривать, когда Сплендор, сияя от счастья, неожиданно для всех выиграл раунд. Так же, видел, как Ингрид, не играя, внимательно наблюдала за ним, будто что-то высматривала в его позе, в том, как он держит карты.

Она молча подливала всем чай, пододвигала угощения, её движения были направлены на одно — сохранить этот хрупкий пузырь покоя любой ценой.

И в этом он с жуткой ясностью, снова, узнал самого себя — ребёнка, который изо всех сил старался быть незаметным, полезным, чтобы не спугнуть редкие секунды затишья в доме. Что-то тронулось в его замёрзшей душе, потеплев помимо воли.

Игра продолжалась еще некоторое время, но Слендермен чувствовал, как внутренняя пружина внутри него снова затягивается.

Веселье — это роскошь, которую он не мог позволить себе надолго. Он отложил карты на ковер, изящно потянулся, снимая напряжение в плечах:

—Мне нужно удалиться, — произнес он, поднимаясь с подушки. — Пока я здесь, отец наверняка уже нашел новые «несоответствия». Чем раньше я начну разбираться с ними, тем быстрее это закончится.

Он поднялся и сделал шаг к двери, но тут же замер, почувствовав стремительное движение позади себя. Ингрид поднялась на ноги, её лицо выражало решимость. Она молча смотрела на него, всем своим видом показывая готовность следовать за ним в кабинет.

Слендермен обернулся и встретился с её взглядом.

В её глазах он увидел жгучее желание помочь, именно ему, а не «хозяину». Этот порыв, наивный и отчаянный, тронул что-то в глубине, заставив на мгновение забыть о ледяном расчете.

Он резко, но не грубо, поднял руку, останавливая её на полпути. Жест был четким и не допускающим возражений.

—Останьтесь, — сказал он, его голос прозвучал не как приказ, а как... просьба. Тихое, но твердое указание.

Затем, к удивлению Ингрид и, возможно, даже своему собственному, он сделал шаг вперед. Его рука легла ей на плечо, касание было легким, почти невесомым, но оно несло в себе невероятную тяжесть — тяжесть понимания, ответственности и той самой странной, искаженной заботы, на которую только он был способен.

—Вам здесь... целесообразнее, — произнес демон.

Он не хотел, чтобы она снова слышала те ядовитые стрелы, что готовил его отец. Не хотел приносить её в жертву в этой войне, которая к ней не относилась, по большому счёту. Это только между ним, его братьями и их отцом. Её порыв был ценен, но её невиновность — дороже.

Слегка сжав её плечо, он развернулся и вышел из комнаты, не оглядываясь.

Дверь закрылась, оставив Ингрид стоять с горящими щеками и странным теплом на плече, которое перевешивало весь холод предстоящей ему бури.

________________________________

Слендермен спустился в свой кабинет. Воздух в помещении был густым и неподвижным, словно вымороженным.

За его рабочим столом, в его кресле, сидел Кабадатх. Морриган расположилась в одном из гостевых кресел у камина, бесстрастно наблюдая за игрой пламени. И на низком столике рядом с ней стоял тот самый поднос — глиняный чайник и одна-единственная фарфоровая чашка.

Взгляд Слендермена на микросекунду задержался на чашке.

Он всё понял.

Ингрид принесла чай ему. Но почему она оставила его там, а не на его столе? С чего вдруг резкое изменение в таком привычном и понятном паттерне? Или... это тактичное решение, увидев, что кабинет занят?

Кабадатх уловил этот мимолётный, почти невидимый жест. Его пустое лицо повернулось к сыну.

—А, — его голос был ровным, как поверхность гроба. — Твой «ресурс» проявляет трогательную заботу. Заходила. Сказала, что принесла чай. — Он сделал паузу, давая ядовитому подтексту насытить воздух. — Правда, сначала она направилась прямиком к твоему столу. Увидев меня, отпрянула и попыталась ретироваться, переставив чайник сюда, как будто он предназначался для нас. Жалкая попытка сохранить лицо. Выдаёт суетливый, непрофессиональный ум. И определённую... фамильярность, которую ты, судя по всему, поощряешь.

Слендермен молча выслушал, его собственное лицо не дрогнуло. Он подошёл к стеллажу и взял верхний свиток из стопки отчётов.

—Её функционал ограничен исполнением поручений, — холодно отсек он. — Анализ мотивов и манер — не её задача. Если её присутствие здесь было несанкционированным, это моя ошибка контроля. Она будет исправлена.

—Не сомневаюсь, — Кабадатх медленно поднялся из-за стола, его тень накрыла Слендермена. — Ты исправляешь все операционные сбои, но некоторые ошибки носят стратегический характер. — Его «взгляд» скользнул по чайнику. — Уют. Бесполезная трата энергии на иллюзии. И всё же... комната стала теплее. Забавно, не правда ли?

С этими словами он вышел, оставив за собой ледяную пустоту. Морриган молча подняла взгляд на Слендермена, в нём читалось понимание и тихая грусть.

Слендермен остался стоять посреди кабинета.

Он смотрел на остывающий чай — символ неуклюжей, но искренней попытки поддержать его, и на свой рабочий стол — символ бесконечной, давящей ответственности.

Безликий сделал шаг, но не к столу, а к камину.

Он протянул руки к огню, словно пытаясь вобрать в себя то мнимое тепло, которое принесла с собой Ингрид.