Глава 14. Преступление и наказание
Тайный сад Сплендормена, или, как он сам его называл, «Убежище», постепенно оживал.
Ингрид, под его чутким руководством уже могла отличить дрожащие серебристые листья «Памяти о первом снеге» от бархатистых, тёмно-синих лепестков «Забытого обещания». Большая часть «урожая» всё ещё выглядела бледно и хрупко — наследие прошлых неумелых попыток Сплендора ухаживать за ними. Но несколько кустиков, за которыми Ингрид ухаживала особенно тщательно, начинали наливаться силой.
Один, с цветами, напоминающими капли утренней росы, — «Недопетая колыбельная» — даже выпустил новый побег.
Как-то раз они сидели на корточках перед этим самым растением, наблюдая, как его бутоны медленно поворачиваются вслед за призрачным светом, исходящим от сфер воспоминаний.
«Смотри, — тихо прошептал Сплендер, его манипулятор бережно коснулся листка. — Он набирается сил. Кажется, твои руки несут в себе что-то... живительное».
Ингрид улыбнулась, чувствуя странную гордость. В этом мире, полном сделок и страданий, она помогала чему-то расти. В этот момент сзади на них обрушилась тень.
«Неимоверно страшный рокочущий крик»
Оглушительный рык, специально усиленный магией, прозвучал прямо у них над ушами.
Ингрид взвизгнула от неожиданности. Сплендормен, чьё внимание было полностью поглощено цветком, дёрнулся так резко, что его векторы взметнулись вверх. Они оба, как по команде, шлёпнулись на мягкую почву грядки, непроизвольно упёршись руками в землю.
На несколько секунд воцарилась тишина, нарушаемая лишь их учащённым дыханием. Перед ними, перекрывая свет, стоял Оффендермен. Он сиял самодовольной, клыкастой ухмылкой. Его клыкастый рот кривился весельем.
Последствия шутки были налицо. Несколько хрупких стебельков были примяты их падением. Особенно досталось самому Сплендормену — его неуклюжее падение придавило пару листьев «Недопетой колыбельной».
Сплендормен первым пришёл в себя. Он медленно поднял голову и уставился на брата снизу вверх. Его пустые глазницы и опущенные уголки рта, всё положение тела источало волны глубочайшего, оскорблённого негодования. Он молча поднялся, отряхнул векторами от земли и, не глядя на Оффендера, протянул руку Ингрид, чтобы помочь ей подняться. Только убедившись, что она на ногах, он снова повернулся к обидчику.
Его молчаливый, осуждающий взгляд был красноречивее любой тирады.
Оффендер лишь сильнее растянул свою ухмылку.
— Ну что вы как маленькие? — проворчал он, явно довольный эффектом. — Безобидная шутка. И чего это вы так раскрылись перед лицом опасности? Надо быть начеку.
Сплендормен не проронил ни слова. Он просто покачал головой, развернулся и склонился над повреждёнными растениями, его векторы задвигались, пытаясь приподнять примятые стебельки. В его позе была такая обиженная скорбь, что Ингрид стало его искренне жалеть.
Но она старалась не отсвечивать, опустив глаза и сметая землю с платья. Вмешиваться в «шуточный» конфликт между демоническими сущностями было выше её сил. Она понимала, что для Оффендера это действительно была забава — напугать, поиздеваться, увидеть их беспомощность. А для Сплендора — настоящее варварство, порча чего-то хрупкого и ценного.
Оффендер постоял ещё мгновение, ожидая ответной реакции, но, не дождавшись, фыркнул.
— Ладно, лесные дриады, вижу, что моя компания не по душе. Сидите тут и дальше, на корточках, со своей ботвой.
И, развернувшись, он ушёл, оставив за собой шлейф раздражающей энергии.
Ингрид тихо подошла к Сплендормену.
— Они... они выживут? — робко спросила она, глядя на примятые цветы.
Он кивнул.
— Выживут. Но теперь им понадобится поддержка под стебли.
Они вдвоём продолжили возиться на грядке, восстанавливая нанесённый ущерб. Шутка Оффендера длилась секунды, а последствия приходилось расхлёбывать гораздо дольше. Это был ещё один маленький урок для Ингрид: в этом доме даже безобидная шалость могла иметь горькие последствия. И ничто хрупкое и прекрасное не было в безопасности от клыкастой ухмылки реальности.
________________________________
Несколько месяцев прошли довольно быстро, если учитывать, где и с кем находилась Ингрид, в доме Тенебрис обрела свой, пусть и причудливый, ритм.
Она уже уверенно справлялась с обязанностями младшей экономки. Просыпаясь на рассвете, она мыла полы первого этажа, и тени, словно живые, скользили рядом, пододвигая ведра, подавая тряпки и сливая грязную воду.
Дом начал ей помогать, и это было самой большой странностью — ощущать, что само логово хищников приняло ее в свою экосистему.
Но был один вызов, с которым она пока не могла справиться: импы. Маленькие, юркие демоны, отвечавшие за чистку каминов и переноску мелких вещей, дичились ее, как зайцы. Стоило ей приблизиться, как они с визгом разбегались, оставляя после себя клубы сажи.
В этот раз Ингрид подготовилась. Улучив момент, когда импы копошились у большого камина в холле, она осторожно приблизилась и, не делая резких движений, положила на пол несколько крошек песочного печенья, которое испекла накануне, сберегая сахар из своих скудных запасов.
— Я предлагаю сделку: вам — еда. мне — дружба , — тихо прошептала она, отступая на почтительное расстояние.
Импы замерли, уставившись на угощение горящими угольками глаз. Один, самый смелый, рванулся вперед, схватил крошку и тут же отпрыгнул назад. Процесс повторялся, пока печенье не исчезло. Победа? Не совсем. Но прогресс был.
— Ну что, наша маленькая святая заманивает в свои сети очередных грешников? — раздался сзади бархатный, ядовитый голос.
Ингрид вздрогнула и резко обернулась. Оффендермен стоял, прислонившись к косяку двери, скрестив мускулистые руки. Его клыкастая ухмылка была на месте, а в глазах плескалось насмешливое веселье.
— Печенье? Мило. Очень по-человечески, — он фыркнул. — Думаешь, их сердца растопят твои кулинарные потуги? У них, милочка, и сердец-то нет. Одна прожорливость да стремление к хаосу. Как, впрочем, и у всего в этом доме.
Ингрид почувствовала, как по спине гуляют мурашки. Она потупила взгляд, сжимая подол передника.
— Я... я просто хотела помочь, — пробормотала она.
— Помочь? — Оффендер фальшиво умилился. — Как трогательно. Ты здесь для того, чтобы мыть полы и не путаться под ногами, а не для того, чтобы раздавать милостыню нечисти. Или, может, у тебя другие планы? — Он сделал шаг вперед, и его тень накрыла ее. — Может, тебе скучно в обществе старшего брата и его унылых растений? Ищешь... более острых ощущений?
Отвратительно...
Его голос стал низким, соблазняющим, и в нем зазвучали откровенно пошлые нотки. Ингрид вспомнила слухи, которые ей по крупицам приходилось слышать: безумные «вечера», которые он устраивал, демоницы и человеческие девушки, становящиеся его временными игрушками. Ей стало душно и противно.
— Нет! — вырвалось у нее громче, чем она планировала. Она отступила еще на шаг, натыкаясь на стену. — Я просто выполняю свою работу.
Оффендер рассмеялся — громко, вызывающе.
— Не кипятись, пташка. Шучу. Хотя... предложение всегда в силе. Скучно тебе станет — знаешь, где меня найти. Мои... вечеринки... куда увлекательнее, чем возня с землей и импами.
Он бросил на нее последний насмешливый взгляд, развернулся и ушел, оставив в воздухе шлейф дорогого парфюма, смешанного с запахом серы и чего-то запретно-сладкого.
Ингрид прислонилась к стене, пытаясь унять бегущий по всему телу неприятный озноб и отдышаться. Его слова, как всегда, были облеплены грязью и двусмысленностями. Она чувствовала себя ошпаренной. Импы, напуганные громким голосом и энергией Оффендера, давно разбежались.
Она глубоко вздохнула, заставляя себя успокоиться. Он хотел ее вывести из себя, напугать, унизить. И у него это почти получилось. Но она выстояла. Не расплакалась и не убежала. Она нервничала, краснела, но дала отпор. Пусть и не самый убедительный.
Выпрямив плечи, Ингрид взяла ведро с водой и тряпку. Работа продолжалась. А с импами она попробует еще раз. Завтра. Иначе это будет значить, что он победил. А она не собиралась ему проигрывать.
Она опешила от своих собственных мыслей. Эта ситуация раздула в ней храбрость? Запал сил? Как-то по детски глупо... Но чувства стремления к победе, желание побороться за саму себя и победить в неравной схватке приятно грели сердце!
________________________________
Вечером того же дня Ингрид, всё ещё чувствуя себя испачканной после столкновения с Оффендером, принесла Сплендормену в его каморку чай. Он сидел над своим новым творением — крошечным механическим щеглом, но его манипуляторы двигались без обычной увлечённости.
— Он снова нашёл тебя? — тихо спросил Сплендор, не глядя на неё. Его способность чувствовать настроение в доме была почти сверхъестественной.
Ингрид кивнула, опускаясь на табурет рядом.
— Он... он говорит такие вещи. От которых хочется провалиться сквозь землю. И я не знаю, что делать. Я не могу отвечать ему так же, он... он старше. И сильнее. Но и молчать, краснеть и убегать... это тоже не выход. Как вы с ним справляетесь?
Сплендормен тяжело вздохнул. Он отложил щегла.
— Мы... боремся. По-разному. Иногда словами. Иногда... — он сделал паузу, и Ингрид почувствовала, что он имеет в виду нечто большее, чем словесная перепалка, — ...более весомыми аргументами. Но это наш братский спор. Для тебя же такой путь закрыт. Он второй после Слендера. Его нрав... резок. Открытый вызов только разожжёт его.
— Значит, мне остаётся только терпеть? — в голосе Ингрид прозвучала отчаянная нота.
— Нет, — неожиданно твёрдо сказал Сплендор. Его тентакл задумчиво постучал по столу. — Оффендер, при всей своей... напыщенности, уязвим. У него короткая память на всё, кроме обид и удовольствий. И он невероятно сосредоточен на себе.
Он помолчал, словно взвешивая что-то.
— Прямая порча его вещей... слишком очевидна. Он сразу поймёт, что это дело рук кого-то в доме. Но есть вещи... менее заметные, но не менее раздражающие.
Ингрид насторожилась. В его словах сквозило нечто новое — тихий, подпольный заговор.
— Например?
Уголки «рта» Сплендормена дрогнули в подобии едва уловимой улыбки.
— Он большой перфекционист в мелочах, которые касаются его личного комфорта и имиджа. У него есть ритуал. Всё должно лежать на своих местах. Особенно его коллекция духов и несколько безделушек, которые он считает «шиком». Он расставляет флаконы в строгом порядке на серебряном подносе. Каждый должен стоять под определённым углом к свету.
Сплендер сделал паузу, давая Ингрид представить эту картину.
— Но что, если этот порядок... нарушается? Совсем чуть-чуть. Самый лёгкий флакон оказывается не слева, а справа. А крышечка от самого дорогого аромата... приоткрыта. Не настолько, чтобы аромат выветрился, но достаточно, чтобы он это заметил. Он начнёт сходить с ума, проверяя, не воруют ли его драгоценную парфюмерию. Будет подозревать всех подряд — импов, тени, даже самого себя, что забыл закрыть. Это съест его внимание. На какое-то время ему будет не до тебя.
— Но... его комната, — осторожно заметила Ингрид, вспоминая, как мельком видела беспорядок в его покоях, куда ей изредка приходилось заносить постиранное бельё. — Там не всё так идеально.
— Именно так, — кивнул Сплендер. — Его маниакальный порядок выборочен. Он распространяется только на то, что он выставляет напоказ, на символы его статуса и обаяния. Парфюм, пара дорогих безделушек на камине... Всё остальное может валяться где попало. Этим и нужно пользоваться. Нарушать тот порядок, который для него важен. Остальное его не волнует.
Он посмотрел на Ингрид серьёзно.
— Это риск. Малейшая оплошность, и он может заподозрить именно тебя. Но если делать это редко, аккуратно и без фанатизма... это сработает. Это язык, который он понимает — язык досады и пошатнувшегося контроля над тем, что он считает своей визитной карточкой.
Ингрид сидела, переваривая услышанное. Это был не совет дать сдачи. Это был совет вести партизанскую войну. Тихий, незаметный саботаж, который бьёт точно в цель — его маниакальное стремление к порядку в том, что составляет его гордость.
— Я... я попробую, — наконец выдохнула она, чувствуя, как в груди загорается крошечный огонёк не то надежды, не то озорства.
— Конечно, — кивнул Сплендер, снова возвращаясь к своему щеглу. — Это всего лишь гипотетический совет. Я ничего не предлагал и ничего не знаю.
Но в воздухе между ними повисло молчаливое соглашение. Они были заодно. Двое тихих против одного громкого. И впервые с момента прихода в этот дом Ингрид почувствовала не просто страх или покорность, а крошечную, но реальную силу. Силу, которая заключалась не в открытом противостоянии, а в правильном применении булавочного укола по его самолюбию.
________________________________
Идея Сплендермена оказалась плодотворной, и вскоре они с Ингрид стали настоящими партизанами тихого фронта. Их альянс окреп. Сплендер, движимый желанием защитить Ингрид и отомстить за постоянные унижения, взял на себя роль стратега. Именно он подмечал малейшие детали ритуалов Оффендера.
— Сегодня он вернулся с «закупками», — шептал он Ингрид, словно сообщая государственную тайну. — Новый флакон, парижский. Ставит его в центр, перед зеркалом. Завтра, когда он уедет по вызову, сдвинь его на палец вправо. Ровно на палец.
Ингрид, с замиранием сердца, выполняла указания. Она не просто переставляла духи. Она слегка сместила его любимую заколку для галстука. Перекладывала перчатки из одного ящика в другой.Делала это редко, с интервалами, чтобы подозрения не пали сразу на неё.
Иногда, импы заинтересованные необычной подвижностью Ингрид участвовали в подобном мероприятии, они исхитрявшись, могли выкрасть какую-нибудь пуговицу из рубашки. Стащить одну запонку из пары, зацепить петельку на брючине, их собственные запахи скрывали запах девушки, случайно, обеспечивая дополнительное прикрытие.
Эффект не заставил себя ждать. Сначала Оффендермен просто хмурился, поправляя флаконы. Потом начал ворчать себе под нос. А через пару недель его знаменитая ухмылка стала появляться всё реже. Он стал замкнутым, нервным. Постоянно возвращался в свою комнату, чтобы проверить, всё ли на месте. Ингрид несколько раз ловила на себе его подозрительный взгляд, но прямых обвинений не последовало.
________________________________
Слендермен, чьё восприятие малейших изменений в энергетике дома было абсолютным, не мог не заметить перемен в брате. Он наблюдал за его нервозностью с холодным, отстранённым интересом, как учёный наблюдает за странным поведением подопытного. Он ничего не говорил, но его безмолвное внимание висело в воздухе дамокловым мечом, но если брату нужна помощь, он должен её попросить, а не кутаться и дальши в свои непонятные переживания.
Кульминация наступила вечером, когда Оффендер, и без того измотанный сорвавшейся из-за его невнимательности сделкой и вынужденным воздержанием от привычных утех, вошёл в столовую. Его любимый флакон с амбровыми нотами, который он, казалось, только что поставил идеально ровно, снова стоял под едва заметным углом и совсем немного приоткрыт, духи начали выветриваться. Что-то в нём щёлкнуло.
—Я не идиот и не маразматик! — его голос, обычно бархатный и насмешливый, прозвучал как удар хлыста. Он обернулся к Слендермену, восседавшему во главе стола. — В этом доме решили посмеяться за мой счёт!
Слендермен медленно поднял на него голову. Атмосфера в комнате мгновенно сгустилась, стала тяжёлой, как свинец.
— Успокойся, Оффендер, — его голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Ты говоришь о мелочах, когда твой провал с контрактом графа Морвенского едва не стоил нам репутации. У тебя есть более важные поводы для беспокойства.
Это было последней каплей. Ярость, копившаяся неделями, вырвалась наружу.
— Мои вещи — не мелочи! — прошипел Оффендер, его векторы дёргались в гневе. — А твоя служанка... она тут везде снуёт! Или наш тихоня-братец, который только и умеет, что ползать по своим грядкам!
Слендермен поднялся. Его высокая, худая фигура казалась вдруг гигантской, заполняя собой всё пространство.
— Ты обвиняешь мою прислугу и нашего брата в том, что ты сам не в состоянии уследить за своими безделушками? — его голос гремел, хотя он не повышал тона. — Ты позволяешь себе терять контроль, как мальчишка? В МОЁМ доме?
Началась ссора. Гнев Оффендера, ядовитый и неуправляемый, сталкивался с ледяной, неумолимой яростью Слендера. Они не кричали, их голоса были шипящими и страшными в своей сдержанности. Возмущённые шипения и резкие, отрывистые фразы долетали до самых отдалённых уголков дома.
На шум, как и положено обеспокоенным домочадцам, слетелись Сплендормен и Ингрид. Они застыли в дверях кабинета Хозяина леса, не смея переступить порог. Сплендер съёжился, его векторы нервно обвились вокруг него самого.
Ингрид стояла за его спиной, бледная как полотно, сердце готово было выпрыгнуть из груди. Она смотрела на бушующую бурю, которую они с Сплендером помогли разжечь, и понимала — это конец. Их тихая, тайная война привела к громкому, оглушительному провалу. Чаша негодования старших братьев переполнилась, и теперь грозила пролиться на них.
Слендермен не двинулся с места, но воздух вокруг него сгустился и зазвенел, словно натянутая струна. Он не повышал голос, но каждое его слово било с силой физического удара, заставляя дрогнуть даже разъяренного Оффендера.
— Ты забыл своё место, брат, — прозвучало негромко, но с такой неотвратимой силой, что Оффендер отступил на шаг. — Этот дом — моя ответственность. Каждый контракт, каждая душа, каждая пылинка здесь — часть системы, которую вы все считаете данностью. Ты думаешь о своих флаконах, когда твоя невнимательность едва не разорвала соглашение, встраиваемое десятилетиями?
Оффендер попытался вставить что-то, но Слендермен продолжил, его «взгляд» пригвоздил младшего брата к месту.
— Молчи. Ты позволил мелким досадам затмить твой долг. Ты — инструмент в этой системе, Оффендер. Искусный, ценный, но всего лишь инструмент. А инструмент, который выходит из-под контроля, либо ломают, либо выбрасывают. Хочешь проверить, какой вариант я выберу?
В столовой повисла звенящая тишина. Даже Ингрид, затаив дыхание, понимала — это не просто братская ссора. Это было напоминание о иерархии, холодной и беспощадной. Слендермен был не просто старшим братом. Он был архитектором их реальности, и он демонстрировал, кто держит молот.
— Твои развлечения, твои духи, твоё самолюбие — всё это существует, пока ты полезен для общего дела, — продолжил Слендермен, его голос вновь обрёл ледяное спокойствие. — С сегодняшнего дня и до конца месяца ты отстранён от полевых операций. Все контракты передаются младшим инкубам под моим непосредственным контролем. Ты же займёшься инвентаризацией архива. Вручную. Без помощи теней. Возможно, монотонная работа охладит твой пыл и поможет вспомнить о дисциплине.
Оффендеремен, казалось, готов был взорваться от унижения. Инвентаризация архива была работой для самых младших духов, скучной, беспросветной и унизительной для кого-то с его статусом. Но под ледяным взглядом Слендермена он не издал ни звука. Его плечи сгорбились, а ярость сменилась глухим, обжигающим стыдом.
Слендермен повернулся, его «взгляд» скользнул по Сплендормену и Ингрид, застывшим в дверях.
— Шоу окончено, — произнёс он ровно. — У всех есть дела.
Это было приказанием. Сплендормен быстро кивнул и отступил в коридор, уводя за собой ошеломленные Ингрид. Буря миновала, но после неё осталась промёрзшая, выжженная тишина.
Ингрид наконец перевела дух. Она смотрела на удаляющуюся спину Слендермена, и её охватил новый, странный трепет. Это был не страх перед чудовищем. Это был ужас осознания, что она живёт под одной крышей с существом, чья воля была абсолютной, а власть — безграничной. Их «тихая война» оказалась детской игрой, которую старший брат заметил, оценил и одним движением прекратил, показав всем, кто здесь настоящий хозяин.
________________________________
Петляя за Сплендорменом по коридору, Ингрид шла, уткнув взгляд в пол. Стыд жёг её изнутри, горячее и неприятное, чем любая злость Оффендера.
Да, Слендер был жесток. Слова об «инструменте» резанули и её, напомнив о её собственном месте здесь. Но эта жестокость была спровоцирована. Их с Сплендером маленькая месть вышла из-под контроля и обернулась унизительным наказанием.
В голове крутились обрывки: ледяной голос Слендера, искажённое яростью «лицо» Оффа в момент приговора. Она вспомнила, как сжималось всё внутри, когда братья кричали. Она всегда панически боялась гнева, криков, любого проявления яростной, неконтролируемой эмоции. А сейчас сама стала его причиной.
Она внезапно остановилась, заставив Сплендера обернуться. Набрав в лёгкие воздух, она выдохнула:
— Мы должны извиниться.
Сплендермен замер, его векторы застыли в нерешительности.
— Перед Оффом. И... и попросить прощения у Слендера. Я знаю, что не имею права, — её голос дрогнул, но она продолжила, — но мне... мне стыдно. Я не хотела такого. Я сама бывала на его месте, меня подставляли, и это было ужасно. А тут... целая ссора из-за пустяков.
Она говорила быстро, почти тараторя, выдавливая из себя признание, пока хватало смелости.
— Я не могу выносить, когда кричат. Когда злятся... Мне становится так страшно, что я готова провалиться сквозь землю. А сейчас я видела, как они... и мы этому причиной.
Она замолчала, и в тишине коридора её слова повисли, наполненные искренним раскаянием. Вдруг её осенило. Мысль, которая пришла из ниоткуда.
— Почему он так говорит? «Инструмент»... Он и про себя так говорит? И ты как-то упоминал... Кто ему это внушил? Или... он сам до этого додумался? Но как?...
Сплендормен слушал её, и его обычная мягкая аура сменилась глубокой растерянностью и собственной виной. Он ненавидел эти ссоры. Для него столкновение братьев было как стихийное бедствие — громкое, разрушительное и неизбежное. И он, как и Ингрид, чувствовал себя соучастником.
Он медленно выдохнул, и его векторы беспомощно повисли.
— Извиниться... — он произнёс это слово с непривычки. — Офф... он, возможно, в глубине души будет даже рад. Не слабость увидит, а... признание. Признание того, что мы перешли черту. Ведь мы тоже виноваты. Он оплошал, да. Но мы методично сводили его с ума. Наша задумка стала частью его падения.
Он посмотрел на Ингрид, и в его взгляде читалась решимость, рождённая из стыда.
— А Слендер... — он замолчал, подбирая слова. — Для него это не «пустяки». Это нарушение порядка. А порядок... это всё, что у него есть. С детства.
Ингрид поняла, что сейчас не время расспрашивать об этом «детстве». В его тоне звучала непрошибаемая стена.
— Но ты прав, — тихо сказал Сплендер. — Мы должны извиниться. Перед обоими. И быть готовыми принять наказание. То, что мы устроили... — он поискал подходящее слово, — ...бунт на корабле. И капитан в праве нас судить.
С этим тяжёлым, но твёрдым решением они направились к кабинету Слендермена.
________________________________
Слендермен был не в духе. Гнев уже отступил, оставив после себя горький осадок и тяжёлую, знакомую усталость. Он сам... не любил ссоры с братьями. Никогда не любил. Но угроза бизнесу, непростительная склочность Оффендера и его собственная, всегда готовая вырваться наружу вспыльчивость оказались той гремучей смесью, что вновь привела к взрыву.
В глубине души он признал, что должен будет позже прийти к Оффендеру. Уладить это. Не извиниться — лидер не извиняется за поддержание дисциплины, — но найти слова, чтобы остудить обиду и напомнить о их общей цели. Ему не нравились их ссоры, тянущиеся с самого детства. И хоть старший брат никогда не показывал истинных чувств, все трое младших, он знал, понимали это... Где-то в глубине своих сущностей.
Его мрачные мысли прервал тихий, но уверенный стук в дверь. Прежде чем он успел ответить, дверь приоткрылась, и в проёме возникли две фигуры. Сплендормен и Ингрид. Зачем? Обычно в такие моменты они, наоборот, старались держаться подальше.
Он медленно поднял голову, его безликий взгляд скользнул с брата на девушку. Ингрид стояла, опустив глаза, но её поза была не раболепной, а полной решимости.
Сплендер, хоть и съёжился под этим взглядом, не отводил своих «глаз».
— Входите, — прозвучало холодно и ровно, без намёка на приветствие.
Они переступили порог, и дверь бесшумно закрылась за ними, отрезая путь к отступлению. Воздух в кабинете стал густым и тяжёлым, будто заряженным грозой.
________________________________
Слендермен был молчалив. Он сидел за своим массивным столом, его длинные пальцы сложены домиком перед безликой маской. Тишина в кабинете была густой, звенящей, нарушаемой лишь треском поленьев в камине. Он обдумывал сказанное.
Ингрид и Сплендер стояли перед ним, словно школьники, вызванные к строгому директору. Их признание висело в воздухе — тихий, намеренный саботаж, приведший к крупному скандалу.
Наконец, Слендермен медленно повернул голову к брату.
— Ты, — его голос был тихим, но каждое слово падало, как камень, — участвовал в этом детском бунте. Зная уязвимости брата. Зная риски для дисциплины в доме.
Затем его «взгляд» скользнул к Ингрид.
— А ты... воспользовалась доступом, который был тебе предоставлен из доверия. Не для пользы, а для пакости.
Он откинулся на спинку кресла, и в его позе читалась не столько злость, сколько глубокая усталость от необходимости вновь наводить порядок.
— Ваши извинения... приняты. Но признание вины не отменяет последствий. Бунт на корабле, как ты это назвал, Сплендор, карается. И карается строго, чтобы неповадно было.
Он сделал паузу, давая им осознать тяжесть своих следующих слов.
— Сплендормен. Ты отстраняешься от работы с архивами контрактов на две недели. Вместо этого займешься инвентаризацией склада магических артефактов. Вручную. Без помощи младших духов. Каждый предмет должен быть описан, классифицирован и проверен на устойчивость. Это займёт всё твоё время и, надеюсь, охладит твой... творческий пыл.
Это было суровое наказание. Склад артефактов был местом скучным, пыльным и потенциально опасным.
— Ингрид, — его голос стал ещё холоднее. — Твоя обязанность — чистота и порядок. С завтрашнего дня и на ближайший месяц ты будешь отвечать за чистоту всех люстр и канделябров в доме. Снаружи и изнутри. Без помощи теней. Лестницы и стремянки в кладовке. И... — он посмотрел на неё пристально, — ты будешь лично приносить Оффендермену его утренний кофе. Каждый день. И стоять рядом, пока он его не выпьет. Возможно, это научит тебя уважать личные границы тех, с кем делишь кров.
Ингрид почувствовала, как по спине пробежал холодок. Ежедневные встречи с оскорблённым Оффендером... это было тоньше и жёстче, чем любая физическая работа.
— Теперь можете идти, — Слендермен вернулся к бумагам на столе, ясно давая понять, что разговор окончен. — И помните... следующий «бунд» будет иметь куда более серьёзные последствия. Для вас обоих.
Они молча вышли из кабинета, ошеломлённые и притихшие. Наказание было суровым, но справедливым. И самое главное — Слендермен, проявив свою власть, всё же выслушал их и принял их извинения. В его мире, построенном на порядке, это было высшим проявлением... если не прощения, то признания их как часть системы, пусть и провинившуюся.
________________________________
С тяжестью на душе, но с твёрдым намерением довести начатое до конца, Сплендормен и Ингрид покинули кабинет Слендермена и направились к покоям Оффендера. Воздух в этой части дома был другим — густым, пропитанным ароматами дорогого парфюма, кожи и едва уловимой, но стойкой нотой серы и запретных наслаждений.
Дверь в его комнату была приоткрыта. Оффендермен сидел в кресле у камина, его мускулистая фигура была расслаблена, но энергия, исходящая от него, всё ещё напоминала натянутую струну. Он не повернулся, когда они вошли, лишь один из его векторов дёрнулся, выдавая осведомлённость об их присутствии.
— Ну что, — раздался его голос, низкий и насмешливый, но без прежней ярости. —
Пришли повиниться, малые бесы?
Оффендер был уже осведомлен об изменившейся ситуации. Скорость передачи информации между первым и вторым поражает воображение.
Сплендормен сделал шаг вперёд.
— Мы пришли извиниться, Оффендер. Это была... наша ошибка. Мы не должны были этого делать.
Ингрид, стоя за его спиной, молча кивнула, не решаясь поднять глаза.
Оффендер медленно повернулся в кресле. Его клыкастая ухмылка вернулась, но теперь в ней читалось скорее ехидное удовлетворение, чем злоба.
— О, не скромничайте. Это был настоящий заговор. Жалкий, детский, но заговор. — Он внимательно посмотрел на них, явно наслаждаясь их смущением. — И, если верить доносящимся слухам, наш дорогой старший брат уже ознакомился с делом о «бунте на корабле» и вынес вердикт?
— Да, — тихо подтвердил Сплендер. — Я на инвентаризации склада артефактов. Две недели.
— А наша юная подрывница, — Оффендер перевёл взгляд на Ингрид, и его ухмылка стала шире, — будет лично обслуживать меня по утрам. Каждый день. Какая трогательная забота.
Он позволил себе рассмеяться — коротко, язвительно.
— Знаете, это напомнило мне один забавный инцидент в Лондоне, в викторианскую эпоху. Группа таких же юных идеалистов попыталась устроить бунт против одного старого аристократа-вампира. — Он покачал головой, вспоминая. — Их «месть» заключалась в том, чтобы подменить кровь в его погребе на вино. Кончилось всё тем, что вампир, страдая от жажды, устроил резню в борделе, который эти идеалисты как раз и посещали. — Он посмотрел на них с притворным сожалением. — Жаль, вас там не было. Усвоили бы урок: не стоит будить лихо, пока оно спокойно дремлет в своих покоях.
Его слова были едки и унизительны, но открытой злобы в них уже не было. Наказание, вынесенное Слендерменом, очевидно, смягчило его гнев. В его мире, где сила и иерархия значили всё, справедливое возмездие было понятным и даже уважаемым языком.
— Ладно, хватит, — махнул он вектором, словно отгоняя назойливых мух. — Свою повинную вы принесли. Теперь можете идти и в поте лица своего искупать вину. И, Ингрид... — он прищурился, — не забудьте мой кофе завтра. Без сахара. Мне и так сегодня достаточно... сладостей.
Они молча вышли, оставив его наслаждаться его ехидством и приятной горечью справедливого, по его мнению, исхода. Война закончилась. Не их победой, но и не полным поражением. Просто суровым напоминанием о том, кто в этом доме устанавливает правила.
________________________________
На следующее утро Ингрид проснулась с тяжелым камнем на душе. Первое испытание — принести кофе Оффендеру. Она сварила его с особой тщательностью, как научил ее когда-то старый дворецкий, следя, чтобы напиток был обжигающе горячим, крепким и без единой крупинки сахара.
Подойдя к его двери, она на секунду замерла, собираясь с духом, прежде чем постучать.
— Входи, — раздался изнутри бархатный голос.
Оффендермен полулежал в постели, закинув руки за голову. Он выглядел размякшим и довольным, и его ухмылка при виде ее стала еще шире.
— А, наша утренняя пташка. Точно по расписанию. Ну, давай сюда свой эликсир бодрости.
Ингрид молча подошла и поставила поднос с кофе на прикроватную тумбу. Как и приказал Слендермен, она застыла рядом, опустив глаза и сцепив дрожащие руки за спиной.
Оффендер не спеша приподнялся, взял чашку и сделал небольшой глоток. Он поморщился.
— Кхе... Да, без сахара. Как и просил. — Он поставил чашку обратно и откинулся на подушки, уставившись на нее. — Знаешь, вчерашний вечер я провел в размышлениях. О твоей... настойчивости. Сводить с ума человека, который может свести с ума целый бордель одной левой... это по-твоему мудро?
Ингрид не ответила, лишь густо покраснела, чувствуя, как под его насмешливым взглядом по телу разливается жар.
— Ладно, не трусь, — фыркнул он, махнув рукой. — Свою порцию унижения ты уже получила. Можешь идти. Но завтра — ровно в семь. И смотри, чтобы чашка не дребезжала. Этот звук действует мне на нервы.
Ингрид выскользнула из комнаты, чувствуя себя так, будто ее выдернули из пасти хищника. Это было унизительно, но она справилась. И поразительно как добр был сегодня пострадавший от их шалости, в некотором роде, Ингрид присвоила ему один балл. Её подруги так быстро не остывали от шалостей и шуток, как это демон от попытки свести его с ума...
Тем временем Сплендормен провел весь день в подвале, среди склада магических артефактов. Воздух здесь был спертым и густым, пахнущим пылью, озоном и древним деревом.
Стеллажи уходили в темноту, уставленные странными предметами: треснувшими зеркалами, в которых шевелились тени, шкатулками, тихо напевающими забытые мелодии, статуэтками, чьи глаза, казалось, провожали его взглядом.
Его задача была скучной и кропотливой — составить подробный каталог. Но для Сплендора это наказание было еще и моральным испытанием. Каждый артефакт был свидетелем чьей-то судьбы, чьего-то желания, чьей-то погибели. Он аккуратно брал в манипуляторы потемневший амулет, чувствуя исходящую от него слабую вибрацию страха.
«Артефакт № 734, — мысленно диктовал он, занося запись в толстый фолиант. — Амулет «Сердце Ворона». Материал: черненое серебро, обсидиан. Состояние: стабильное, но наблюдается остаточная эманация панического страха. Предположительно, принадлежал купцу, пытавшемуся сбежать от кредиторов».
Он работал медленно, погруженный в свои мысли. Он понимал, что Слендер был прав. Их «бунд» был детским и опасным. Но он также понимал, что не раскаивается в желании защитить Ингрид. Эта мысль заставляла его чувствовать себя виноватым еще сильнее.
Вечером они встретились в коридоре у кухни — Ингрид, уставшая от мытья люстр и нервного напряжения, и Сплендор, покрытый тонким слоем пыли веков.
— Ну как? — тихо спросила она, сидя на полу.
— Пыльно, — так же тихо ответил он. — Но... спокойно. А ты?
— Унизительно, — вздохнула Ингрид. — Но терпимо.
Они сидели в тишине, каждый переваривая события дня. Их наказание было не просто физическим испытанием. Это была прививка смирения, болезненная, но необходимая. Они снова почувствовали вес иерархии, границ и последствий. И в этом болезненном уроке была своя, странная, справедливость.
Ингрид каждый раз ожидает поведения, реакции или ответа, которые можно вписать в демонические каноны, но каждый раз наталкивается на деловой разговор, с раскладыванием всех грехов и последующей уборкой. Она, периодически, думает о том, что это её разум сошел с ума или что она тогда, при подписании контракта , всё же продала душу и теперь её разум крутится в каком-то непонятном астральном сне, пока душа находясь в колбе для презентации потенциальным покупателям. Но каждый раз, просыпаясь и живя новый день, она убеждается, что существует неразделимо со своим телом. Она в глупых метаниях.
________________________________
Следующие дни выстроились в мучительный, но предсказуемый ритм. Для Ингрид утро начиналось с кофе и Оффендера. Каждый день он придумывал новые способы подчеркнуть её униженное положение.
— О, подруга, как я ждал этого часа, — встречал он её на третий день, развалившись в кресле и игриво вертя в манипуляторах пустой флакон от духов. — Надеюсь, работа на высоте ещё не свернула тебе шею! Ха! Или устраивать заговоры куда головокружительнее? Ладно, извини за каламбур, но ты сама виновата в такой высоте своих проблем сегодня. — Офф просто не мог не насытится своим положением и брал всё и сразу.
Ингрид молча ставила поднос, стараясь не смотреть на него. Но он всегда растягивал момент удовольствия.
________________________________
Как-то раз он «случайно» опрокинул чашку, и обжигающий кофе пролился на её передник.
— Ой, какая неловкость, — без тени сожаления произнёс он, наблюдая, как она пытается стереть тёмные пятна. — Не волнуйся, с высоты твоих новых обязанностей этого пятна не будет видно.
________________________________
Эти утренние сеансы длились недолго, но оставляли глубокие царапины на душе. Она чувствовала себя не служанкой, а игрушкой, объектом для насмешек, чьё смущение питало его самомнение.
Сплендормен, тем временем, всё глубже погружался в мрак подвала. Пыль артефактов въелась в его «кожу», а тихие голоса забытых магических предметов начинали доноситься до него уже не как эманации, а как чёткий, навязчивый шёпот.
«Освободи...», — сипел потрёскавшийся кристалл.
«Они все лгут...», — нашептывала кукла с бездушными стеклянными глазами.
«Сожги всё...», — исходило от древнего, почерневшего свитка.
Он продолжал работу, его манипуляторы по-прежнему двигались с ювелирной точностью, но внутри него копилась тяжёлая, чуждая усталость. Он был хранителем хрупких воспоминаний, а здесь, в подвале, он каталогизировал орудия пыток для души, инструменты обмана и страха. Это противоречие разъедало его изнутри.
Но каждый вечер, когда дом затихал, они с Ингрид находили друг друга. Их местом встречи стал укромный уголок в дальнем коридоре, где они сидели прямо на холодном каменном полу, прислонившись спиной к стене.
Это был их ритуал — ритуал очищения.
— Сегодня он сравнил мои старания с работой уборщицы в борделе, — тихо рассказывала Ингрид, обнимая свои колени. — Сказал, что я хоть и не умею развлекать, но полы мою неплохо.
Сплендормен слушал, и его собственное напряжение понемногу спадало.
— А сегодня я нашёл кинжал, — так же тихо отвечал он. — Он... пел. Колыбельную. Ту, что пели детям в деревне, которую он же и уничтожил. Я записал это в каталог. «Артефакт № 812. Эманации: лицемерная нежность и запах гари».
Они не давали друг другу советов. Они не искали выхода. Они просто делились своей болью, унижением и мраком, и в этом разделении бремя каждого становилось чуть легче. Сидя в темноте коридора, они были не служанкой и демоном, а двумя душами, проходящими через испытание, и их молчаливая поддержка была единственным лекарством в этом странном доме, где наказанием была не только работа, но и ежедневное напоминание о твоём месте. И это место, как они оба понимали, было где-то на дне.
________________________________
Постепенно для Ингрид утренние визиты к Оффендеру перестали быть ежедневной пыткой и стали просто неприятной обязанностью. Она научилась сохранять каменное выражение лица, не реагируя на его колкости, а её руки перестали дрожать, когда она ставила перед ним чашку.
Оффендер, заметив, что его язвы не находят отклика, постепенно снизил накал. Ехидные комментарии сменились редкими, всё ещё пошлыми, но уже менее злобными шутками.
— Подруга дней моих суровых, — лениво бросал он, принимая кофе, — Уже мечтаешь, чтобы я подавился? Увы, придётся тебя разочаровать. Меня и не таким пытались травить.
Ингрид молчала, глядя в пространство где-то за его плечом. Она мысленно строила стену между собой и его словами, и со временем эта стена стала прочнее.
— Ладно, ступай, — отмахивался он, видя её отсутствующее выражение «лица». — Видеть тебя с утра — всё равно что пить этот кофе. Горько, но бодрит.
Он даже перестал следить, выходит ли она сразу, и часто просто игнорировал её присутствие, погружаясь в чтение какого-нибудь тома или разглядывая свои ногти. Унижение сменилось простым безразличием, и это было почти благодатью.
Для Сплендормена работа в подвале тоже потеряла часть своего гнетущего ореола. Бесконечные ряды артефактов стали просто работой, монотонным трудом, требующим концентрации, но не разрывающим душу. Шёпоты предметов стали привычным фоном, как шум дождя за окном. Он научился абстрагироваться, сосредотачиваясь на тактильных ощущениях — весе свитка, текстуре дерева, холодной гладкости металла.
Их вечерние встречи в коридоре тоже изменились. Теперь они сидели не в подавленном молчании, а в спокойной, почти мирной тишине. Иногда Ингрид приносила с собой краюху хлеба, и они делили её, сидя на холодном камне.
— Сегодня он сказал, что моё лицо напоминает ему лицо святой с фрески в одном разорённом соборе, — как-то раз, прожевывая хлеб, сообщила Ингрид. Уже без надрыва, просто как интересный факт.
Сплендормен мягко качнулся в ответ, что было у него эквивалентом улыбки.
— А я сегодня каталогизировал зеркало, которое показывало не отражение, а самые пошлые мысли смотрящего. Оффендер, наверное, заплатил бы за него состояние.
Они больше не нуждались в том, чтобы выговариваться. Им было достаточно просто сидеть рядом, двое существ, прошедших через испытание и нашедших в этом странную, немудрёную опору. Холодная поверхность пола под ними стал не символом их унижения, а знаком выстраданного перемирия — и друг с другом, и с неумолимыми законами дома, хозяином которого был Слендермен. Они всё ещё отбывали наказание, но острота ушла, оставив после себя усталую, но прочную устойчивость.