Глава 10. Груз привыкания
Работа стала для Ингрид не просто обязанностью, а механическим ритуалом, позволяющим не сойти с ума. Она таскала ведра с водой из колодца, и ледяная влага проникала сквозь ткань перчаток, заставляя кости ныть. Она скребла застывшую грязь с каменных плит пола, и ее плечи горели от напряжения.
Однажды, расчищая завалы в одной из бесчисленных кладовых, она наткнулась на старый ящик. Внутри лежали тряпки, обрывки веревок и несколько потрепанных книг. Обычный мусор. Но одна книга привлекла ее внимание. Детский букварь. Потрепанный, с выцветшими картинками. Она машинально открыла его. На форзаце детской рукой было выведено: «Собственность Элизы».
Пальцы Ингрид задрожали. Она швырнула книгу обратно в ящик, словно обожглась. Здесь, среди этого мрака и ужаса, когда-то жил ребенок. Исчез? Превратился в Тень? Мысль была невыносимой.
Вечером того же дня она, как обычно, принесла ведро с водой для мытья полов в прихожей. Вода была особенно темной, почти черной, и от нее шел сладковатый, тошнотворный запах. Она уже не задавалась вопросом, что это. Она просто делала свою работу.
Старшая Тень-горничная, та самая, что иногда говорила, появилась рядом.
— Не вдыхай глубоко, — посоветовала она своим безжизненным голосом. — И мой быстрее. Эта вода вымывает не грязь. Она смывает следы.
Ингрид кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она уже поняла. Она мыла не дом. Она помогала стирать доказательства. Ее работа была частью механизма, перемалывающего все чужеродное, все, что могло нарушить безупречный, ужасающий порядок этого места. И с каждым днем, с каждым вымытым полом и выброшенным клочком чужого прошлого, она сама становилась все более его частью. Не по желанию. По необходимости выжить.
Слова Тени повисли в воздухе, густые и тяжелые, как сама черная вода в ведре. «Смывает следы». Ингрид сглотнула комок в горле и, не глядя на горничную, принялась тереть пол, движения ее стали резкими, почти яростными. Каждый взмах тряпки был попыткой стереть не только грязь, но и навязчивый образ девочки по имени Элиза, чья книга лежала в ящике всего в нескольких метрах отсюда.
Когда она закончила, старшая Тень все еще стояла на месте, наблюдая за ней своим безликим взглядом.
— Книга, — прошептала Ингрид, не в силах сдержаться. Она не смотрела на Тень, уставившись в темную лужу на полу. — Детская. В кладовке. Там было имя... Элиза.
Тишина затянулась так долго, что Ингрид уже решила, что не получит ответа. Но потом послышался тот же безжизненный, шелестящий голос:
— Не все следы можно смыть водой. Некоторые... хранятся.
Ингрид рискнула поднять взгляд. Тень не двигалась, но в ее застывшей позе было что-то новое — не тоска, а скорее... тяжесть. Глубокое, многовековое отупение от бессмысленного труда.
— Она была здесь? — прошептала Ингрид. — Эта девочка?
— Дети, — ответила Тень, и это слово прозвучало как приговор. — Иногда приходят. Иногда их приводят. Недолговечны. Шумные. Яркие. Как искры. — Она сделала паузу. — И гаснут. Быстро.
— А ты? — сорвалось у Ингрид, прежде чем она успела подумать. — Ты кто? Ты тоже была... как я?
Безликая маска Тени была непроницаема, но ее рука в бледной ливрее непроизвольно сжалась в подобие кулака.
— Я была глупой, — последовал холодный, отрезающий ответ. — Я хотела слишком многого. И заплатила. Мы все здесь платим. Каждый своим.
Она развернулась и медленно зашла в темный проем коридора, растворившись в нем, как капля чернил в воде.
Ингрид осталась стоять на коленях на мокром полу, сжимая в руках холодную тряпку. Она была просто очередной в длинной череде тех, кто оказался здесь. Одни, как эта Элиза, исчезали быстро. Другие, как Тени, оставались навсегда, медленно стираясь в безликий призрак, исполняющий волю хозяев.
Она посмотрела на ведро с черной водой. Оно было не просто инструментом для уборки. Оно было символом. Она помогала им стирать прошлое. И с каждым днем ее собственное прошлое — лицо матери, смех подруг, запах горящего дома — становилось все более призрачным, заслоняемое суровой реальностью каменных стен, безмолвных слуг и леденящего душу порядка.
Она поднялась, отнесла ведро в слив и поставила его на место.
________________________________
С того дня Ингрид начала замечать другие следы. Обрывок вышитой ленты, закатившийся под шкаф. Потрескавшуюся деревянную игрушку в форме лошадки, забытую в нише под лестницей. Пятно засохшей краски на камне в самом дальнем углу двора — ярко-синее, как будто кто-то разлил краску много лет назад.
Она не смывала их. Вместо этого, с замиранием сердца, она начала собирать эти крохи чужого прошлого. Ленту она спрятала под матрас. Игрушку — в дыру за рыхлым кирпичом в своей комнате. Пятно краски она просто обходила, сметая пыль вокруг него. Это было ее молчаливым бунтом. Попыткой сохранить хоть что-то от тех, кого поглотил этот дом, и напоминанием себе, что она еще не стала Тенью.
Через несколько дней, когда они с Сплендорменом ухаживали за его чахлыми ростками, она не выдержала и рассказала ему. Говорила тихо, путано, ожидая осуждения.
Он слушал, не перебивая, его «лицо» было непроницаемым. Когда она закончила, он долго молчал.
— Это... опасно, — наконец произнес он. — Некоторые вещи могут быть не просто памятью. Они могут быть якорем. Или ключом. — Он посмотрел на нее, и в его позе читалась не тревога, а странная усталость. — Но если это помогает тебе... сохранять тишину в душе... продолжай. Только будь осторожна. Не бери ничего, что выглядит... знакомым. Или зовущим.
Его понимание стало для нее еще одним якорем в этом море безумия. Она не была одна в своем тихом сопротивлении.
________________________________
Однажды утром Ингрид с ужасом обнаружила, что один из саженцев Сплендормена — тот самый серебристый плаун — поник и начал желтеть. Осмотрев землю, она увидела свежий подкоп и характерные кучки земли.
— Кроты? — удивленно прошептала она. В этом проклятом месте водились самые обычные вредители?
Сплендормен, подойдя, сгорбился еще сильнее.
— Нет. Земляные черви. Они проникают сквозь барьеры. Я... забыл тебя предупредить. Они портят корни. И моим, и... его растениям.
«Его» — это означало сад Оффендера. Мысль о том, что что-то может вредить буйным, ядовитым творениям второго брата, вызывала странное чувство.
— Можно ли с ними бороться? — спросила Ингрид.
Сплендормен кивнул и принес небольшой сверток. Внутри лежали лист плотного пергамента, пузырек с черными чернилами и несколько мешочков с порошками — один мерцал, как измельченный жемчуг, другой был землисто-коричневым.
— Защита, — пояснил он. — Простая. — Он развернул пергамент и, окунув тонкое перо в чернила, начал выводить сложный, но геометрически точный узор. Его движения были выверенными, быстрыми. Ингрид наблюдала, завороженная. По мере того как чернила ложились на пергамент, они начинали слабо светиться, а воздух вокруг зарядился статикой. Это была не грубая сила, а нечто иное — точность, воля, заключенная в форму.
— Это руна отторжения, — тихо сказал он, посыпая готовый символ сверкающим порошком. — Она не убивает. Она делает землю... неприветливой. — Он аккуратно свернул пергамент и закопал его у корней пострадавшего растения. — Для реализации нужны правильные компоненты и точность линий. Энергия идет от намерения и соответствия формы.
Ингрид смотрела на его руки, потом на сверток. Впервые она увидела магию не как разрушительную силу или барьер, а как инструмент. Сложный, требующий знаний, но инструмент. Им можно было не только убивать, но и защищать хрупкую жизнь.
— Это... можно научиться? — робко спросила она.
Сплендормен посмотрел на нее, и в темноте его глазниц, казалось, мелькнула искорка чего-то, кроме печали.
— Маленькому. Очень осторожно. — Он протянул ей чистый клочок пергамента и запасное перо. — Начни с линий. Без чернил. Точность — это все. Одна ошибка... и защита может стать приманкой.
Ингрид взяла перо, чувствуя, как ее пальцы дрожат уже не от страха, а от волнения. Перед ней открылась дверь в совершенно новый мир. Мир не хаоса и ужаса, а порядка, знаний и тихой, созидательной силы. И это пугало ее куда больше, чем любое чучело в темноте.
Ингрид прилежно практиковалась. В свободные минуты, сидя в своей каморке, она выводила на клочках пергамента геометрические узоры, которые показывал ей Сплендормен. Ей рассказали, что контракт ограничивает, но не сильно её способности, так, что на примитивные глифы у неё хватит сил.
Сначала линии дрожали и ломались. Потом стали ровнее. Она училась чувствовать не просто форму, а ее баланс, то, как одна кривая должна перетекать в другую, создавая единое, устойчивое целое. Это была не просто магия — это была дисциплина ума, требующая полной концентрации. И в этой концентрации она находила временное забвение от страха.
Однажды вечером Сплендормен принес ей маленький пузырек с бледно-голубыми чернилами.
— Для практики, — сказал он. — Они инертны. Не несут силы. Но помогут почувствовать текучесть.
В тот вечер, склонившись над своим пергаментом, вырисовая глифы, погружаясь параллельно в воспоминания о прошлом, о том, как раньше она училась и как жила, смешивая невозвратно ушедшее с вязким настоящим, Ингрид впервые по-настоящему заплакала. Не от страха, а от нахлынувших воспоминаний. Слезы капали на стол, смешиваясь с безвредными чернилами. Она вспоминала лицо матери. Крики подруг. Свои собственные отчаянные попытки бороться с теми, кто хотел причинить им боль...
Сплендормен, сидевший рядом и читавший, поднял голову. Он не сказал ни слова, просто положил свою белую перчатку ей на плечо. Этого легкого прикосновения было достаточно, чтобы плотина прорвалась.
— Они хотели... — голос Ингрид сорвался, слова шли прерывисто, через спазмы в горле. — Эти парни... в лесу... они не просто хотели напугать. Они хотели... сделать нам больно. По-настоящему. А я... я царапалась... Я испортила одному глаз... Я думала, мы не выберемся...
Она говорила о своем позоре, о своем унижении, о животном ужасе, который гнал ее все глубже в чащу. Она рассказала о горящем доме, о том, как мама, наверное, думала, что она погибла. О том, что, возможно, ее теперь считают ведьмой, сбежавшей после черного дела.
Сплендормен слушал. Не перебивая. Не утешая пустыми словами. Когда она замолчала, иссякшии, в комнате повисла тяжелая тишина.
— Ты была сильна, — наконец произнес он, и его голос прозвучал непривычно твердо.
— Ты не просто сопротивлялась. Ты встала на защиту тех, кто был рядом. В этом — отличие выживания от подлинной силы. — Он сделал паузу, давая словам проникнуть глубже. — То, что они совершили — не правосудие. Это сдача перед лицом собственного страха. А то, что ты сделала... это не сопротивление. Это самозащита. И в этом нет твоей вины.
Его слова не стерли боли. Но они придали ей другую форму. Это была не вина, а рана. Не позор, а шрам.
— А мама... — прошептала Ингрид.
— Мы не знаем, — тихо ответил Сплендормен, не предлагая пустых утешений. — Но твоя жизнь — теперь и её возможный якорь. Даже в этом месте. — Его взгляд упал на испачканный слезами и чернилами пергамент. — Тот огонь, что позволил тебе выжить... он не угас. Он просто ждёт нового русла. Нового берега, чтобы оставить свой след.
В ту ночь Ингрид не нашла ответов. Но она нашла нечто иное — понимание. И впервые с того дня, как она очутилась в этом доме, ее слезы принесли не только горечь, но и легкое, едва уловимое облегчение. Она осознала разницу между положением жертвы и статусом уцелевшей. А в безмолвной поддержке, встреченной в самом сердце тьмы, угадывалось нечто большее, чем снисхождение — непривычное, но неоспоримое право на собственное достоинство.
________________________________
Время, проведенное с Сплендорменом, стало для Ингрид единственным подобием нормальной жизни. Их вечера за настольными играми превратились в ритуал. Сегодня они разложили на столе в гостиной не карты, а деревянную доску с разноцветными фишками — сложную стратегическую игру, напоминавшую шахматы, но с более запутанными правилами.
— Твой ход, — тихо произнёс Сплендормен, наблюдая, как Ингрид обдумывает позицию.
Она передвинула фишку, и на ее лице мелькнула улыбка — робкая, но настоящая. В эти минуты она почти забывала, где находится.
— Сплендор... — начала она, глядя на игру, а не на него. — А что там, за лесом? В вашем... мире?
Он замер, его пальцы застыли над фигуркой.
— Миров много, — уклончиво ответил он. — И они... разные. Не все пригодны для жизни таких, как ты.
— Но вы же не всегда здесь жили? — настаивала она, набравшись смелости.
— Нет, — его ответ прозвучал коротко. — У нас есть... другие владения. Темные Земли. Но это... сложно объяснить. И не всегда приятно слушать.
В дверях появился Оффендермен. Он не вошел, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди. Его серая шляпа скрывала выражение, но застывшая ухмылка была на месте.
— Опять пытаешься выведать наши государственные тайны, девочка? — его голос прозвучал без привычной язвительности, скорее с оттенком скучающего любопытства.
— Не трать силы. Наш мир тебе не понравится. Там нет таких милых... настольных игр.
Сплендормен не стал его прогонять, лишь слегка напрягся. Ингрид заметила, что Оффендер в последнее время вел себя иначе. Он все так же язвил, но делал это менее агрессивно, словно соблюдая негласное перемирие, чтобы его не лишили этого зрелища.
— Я не выведываю, — тихо сказала Ингрид, глядя на свою фишку. — Мне просто интересно.
— Любопытство — опасная черта, — парировал Оффендер, но без угрозы. — Оно завело тебя сюда. Может, стоит сосредоточиться на том, чтобы отсюда выбраться? — Он бросил взгляд на брата. — Если, конечно, наш милый садовод тебе в этом поможет.
— Я изучаю ситуацию, — ровно ответил Сплендормен, делая ход. — Безрассудство ни к чему не приведет.
Оффендер фыркнул, но не стал спорить. Он наблюдал за их игрой еще несколько минут, а затем, к удивлению Ингрид, вдруг сказал:
— Ты ставишь свою ладью под удар. Пешка братца слева прикрыта его же конем. Сделай ход ферзем вправо.
Ингрид инстинктивно послушалась. Ход оказался выигрышным, поставив Сплендормена в затруднительное положение. Тот вздохнул, но не возмутился.
— Спасибо, — пробормотала Ингрид, не глядя на Оффендера.
— Не за что, — он оттолкнулся от косяка. — Просто надоело смотреть на ваши топорные маневры. — И, бросив на прощание: — Продолжайте. Очаровательное зрелище.
После его ухода в комнате снова стало тихо. Ингрид смотрела на доску, на фигурку, которую передвинула по его совету. Этот демон, этот насмешник, только что помог ей. Пусть из скуки, пусть ради забавы, но помог. И в этом жесте не было злобы. Была та же сложная, запутанная динамика, что и между братьями — смесь соперничества, снисхождения и чего-то, что она все еще не могла назвать.
Она сделала следующий ход уже сама. Игра продолжалась.
________________________________
Игральные вечера продолжались, но атмосфера в них изменилась. Оффендермен теперь появлялся чаще и вел себя иначе. Он не просто стоял в дверях — он входил, разваливался в кресле поближе к ним, иногда даже брал книгу с полки и делал вид, что читает, хотя Ингрид была почти уверена, что он лишь следит за ними поверх страниц.
Внешность его тоже претерпела изменения. Теперь он часто появлялся без своего фирменного плаща и широкополой шляпы. Его одежда стала более откровенной: темные, почти черные шелковые рубашки с глубоким вырезом, обтягивающие жилеты из узорчатого бархата, подчеркивающие мускулистый торс и узкие бедра.
В его стиле сквозила вызывающая, почти хищная элегантность, смешанная с двусмысленным эротизмом, от которого у Ингрид заливались краской щеки. Она упорно старалась не смотреть на него, сосредотачиваясь на доске или на Сплендормене.
В один из таких вечеров Оффендер, развалившись в кресле прямо рядом с Ингрид, протянул длинную руку и передвинул одну из ее фигурок.
— Ты снова идешь в лобовую, — произнес он, и его голос, низкий и бархатный, прозвучал прямо у нее над ухом. — Хитри. Всегда ищи обходной путь. Прямая атака — удел глупцов.
Ингрид вздрогнула и отодвинулась, сердце ее бешено заколотилось. Он был слишком близко. Его присутствие было физически ощутимым — от него исходило тепло и слабый, пряный аромат дорогого парфюма и чего-то еще, горьковатого и возбуждающего, как опасность.
Сплендормен, сидевший напротив, нахмурился.
— Оставь ее, Оффендер. Пусть играет сама.
— Я и оставляю, — тот откинулся на спинку кресла, и его ухмылка стала шире. — Просто даю урок стратегии. Бесплатно. — Его взгляд скользнул по Ингрид, задерживаясь на ее сжатых пальцах. — Боишься? Напрасно. Я сегодня не охочусь. Просто скучаю.
— Найди себе другое развлечение, — тихо, но твердо сказал Сплендормен.
— А что может быть занимательнее наблюдения за тем, как человечишка пытается выстроить тактику выживания в окружении демонов? — парировал Оффендер. Он поднял руку и провел пальцем по резной ручке кресла, и этот жест был на удивление грациозным и угрожающим одновременно. — Это поучительно. Для всех сторон.
Ингрид молчала, глядя в доску. Она чувствовала его взгляд на себе, тяжелый и оценивающий. Он был воплощением всего, чего она боялась во взрослых мужчинах — уверенности, силы, скрытой агрессии и этого пронизывающего, недвусмысленно интереса. Но здесь, под защитой Сплендормена, эта угроза казалась прирученной, заключенной в определенные рамки. Оффендер не переходил черту, он лишь балансировал на самой ее кромке, наслаждаясь их дискомфортом.
— Твой ход, Ингрид, — мягко напомнил Сплендормен, привлекая ее внимание.
Она глубоко вздохнула и передвинула фигурку, стараясь не смотреть в сторону Оффендера. Она играла. И понемногу училась существовать рядом с этой новой, более близкой и потому еще более пугающей версией демона, чье присутствие больше не было просто тенью в дверном проеме, а стало осязаемой реальностью, пахнущей бархатом, парфюмом и скрытой силой.