Bind
Не ты выбираешь одежду — одежда выбирает тебя.
Тамаки крутиться перед зеркалом, пока на фоне стучит оглушительный бас и проигрыш гитары, и барабанная дробь, и дрожь её сердца от этого лишь учащается. Её тело то мёрзнет совершенно без одежды, то дрожит, взбудораженное эмоциями, то покрывается мурашками от вида самой себя в зеркале в очередном сногсшибательном наряде. Комнату поглотили хаос и бардак — об этом даже говорить не стоит. Повсюду была разбросана одежда, бижутерия, аксессуары, обувь — слишком много у Тамаки было украшений себя. И может самую малость перебор с любовью к себе. Но это всего лишь её золотое правило: "В этом мире любить нужно только одного человека — себя" и девушка, при всей своей спонтанности, не смеет от него отступать.
Определенно она способна любить и других, например, Тогу за то, что она такая милая; Томуру за то, что он такой ворчливый; Даби за то, что он самостоятельный; Спиннера за то, что преданный; Твайса за то, что весёлый; Компресса за то, что умный; Курогири за то, что рассудительный. Но за то, что кто-то совершенный, она способна любить только себя. И, возможно, не видеть в себе недостатки и быть к себе критичной — это какая-то её потайная причуда.
Смотря на своё отражение, Тамаки вновь задирает нос и гордо скалит зубы. Десять минут кривляний и комплект надоедает: девушка вновь остаётся в одном белье и примеряет следующий.
— Ах, боже! — вскрикивает Тамаки так громко, что сама музыка затихает и настороженно прислушивается. Она примыкает к зеркалу. — Ты просто прекрасна!
Глаза широко распахнуты, болотистая топь сияет, как самое чистое озеро, а подушечки пальцев, прижимаясь к стеклу, оставляют жирные отпечатки — отражение улыбается ей в ответ. Музыка шумно выдыхает и возвращает былую громкость, придавая настрой Тамаки. Она повторяет слова, бегает по комнате, прыгает на кровати, разбрасывает вещи — она не отказывает себе любимой ни в чём. Внезапно взгляд падает на нижний ящичек, становясь по-лисьи хитрым и прищуренным. Домашний рок-концерт прерывается, не проиграв и трети композиций, телефон удобно ложится в руку, а Тамаки оседает у зеркала на пол.
Первый щёлк — девушка сидит на полу, чуть расставив колени, уложив между ног сжатый кулачёк так, чтобы ничего самого интересного не оказалось видно, но всё самое интересное взбудоражилось в нём; На фоне так неряшливо разбросана одежда, а в нижнем углу фото даже виден тот самый раскулаченный ящичек, где хранилось кружевное бельё.
Тамаки раздевается медленно, возможно, специально, чтобы помучить его, а, возможно, просто любит смотреть на то, как плотоядно горят его красные глаза в темноте, а мокрый, скользкий, слюнявый язык в предвкушении обводит сухую верхнюю губу. Но, возможно, это одно и то же.
Второй щёлк — зеркало, встроенное в дверцу шкафа, повернуто к кровати, где на мятых простынях, в окружении розовых подушек и мохнатых одеял лежит Тамаки. Вряд ли обыкновенный человек беззаботно валяется в постели именно так, но Томико это ни разу не смущает, ведь она слишком хорошо его знает... От той, что приноровилась менять свои эмоции, как перчатки и при этом быть искренней, нельзя утаить никакой мелочи. Эти пухлые губы есть привычка кусать только у неё, но пока позвоночник выгибается дугой, щека трется о кровать, которая так неприлично шатается и скрипит, его пальцы дико и несдержанно цепляются за простынь у её головы, краем глаза она видит, как эмаль этих белых зубов отблескивает в темноте и вонзается в сухие губы, искривлённые улыбкой. Она слишком хорошо его знает.
Третий щёлк — Тамаки не стесняется. Она никогда не стесняется. Оставаясь в неглиже, она будто бы небрежно оставляет лиф свисать с кровати, кружевные ниточки еле придерживает парой пальцев у бёдер, а сама становиться лишь тёмным, но очень ясным голым силуэтом, непропускающем солнечный свет из окна. Такая маленькая шалость: ничего не разобрать, но всё предельно ясно и очерченная теплым светом талия охотно подчеркивает обнаженность тела.
Четвертый щёлк — ему это понравится.. Томико бросает где-то возле лифа трусики, ложиться в кровать на живот, прикрыв грудь подушкой и улыбается слишком искренне для наглой провокаторши. Каштановые кудри струятся по голым плечам и лопаткам. Она легко сгибает колени, прижимая ступни к спине, и вновь разгибая, роняет ноги на постель, пока ждёт заветный щелчок таймера.
Она уверена, что и Томура будет ждать многочисленный "щёлк" от этих смсок и уж точно не будет ждать, пока Тамаки впустит его в комнату — несчастную дверь явно ждёт распад. Дождавшись, когда у каждого фото появятся две галочки, она кусала губы в предвкушении, но взгляд поднялся к кружочку аватарки и уцепился за надпись "Был онлайн..." и зрачки Тамаки сузились — Томура уже два дня не заходил в их чат. Томура уже два дня, как не Томура...
— Чёрт возьми!!
Тамаки вскочила с кровати, однако добежав до двери, обнаружила, что всё ещё не одета и, стыдливо краснея, наспех натянула на себя юбку да топик, не вспомнив про обувь.
— Томура! Томура!! — кричала она, рьяно задолбив по соседней двери кулачками. Чёрт возьми, не хватало ей ещё подпортить психику одиннадцатилетнего Томуры раньше времени. Она дура. Дура-дура-дура. Но красивая. Шигараки это ценит, но не... — Шигараки-младший, мать твою, открой!
Не дождавшись ответа, Тамаки переместилась в комнату и выдохнула всё волнение, увидев спящего в кровати Шигараки. Она подошла, осторожно вынув из его ладони телефон и присела на пол рядом. Это было...мило? Томура-старший всегда пресекал попытки Тамаки запечатлеть его спящим, неужели и сейчас её афера не удастся? Девушка осторожно наводит камеру его же телефона к лицу пускающего слюнки на подушку Томуры-младшего и после отсутствия реакции на первый щёлк, делает ещё сто.
Шигараки будет в ярости.
Она сидела так долго, пока сама не задремала, а проснулась, услышав бессвязное бормотание рядом и шорох. Тамаки протёрла глаза, чтобы поверить в то, что видела — маленький Томура плакал. Это не на шутку испугало девушку: малыш Томура плачет. Томура плачет. Буквально плачет. Фантазией Тамаки не обделили и она могла представить всё, что угодно, но плачущий во сне Шигараки — за гранью любой выдумки, в принципе за гранью возможного. Тамаки осторожно коснулась его плеча и пошатала, пытаясь разбудить. Малыш жалобно всхлипывал и бормотал что-то бессвязное, яро расчесывая шею и цепляясь за покрывало.
— Н-не надо... п-пожалуйста.. — мычал Томура сквозь сон и слёзы, но видимо в том мире его никто не слушал, ведь маленькое тельце продолжало дрожать.
Его руки очень опасно дергались: видимо он пытался отогнать кого-то. В какой-то момент тонкие пальцы схватились за простынь, смяв ткань в кулак и та рассыпалась, осев пылью на кровать, что стало внезапным напоминанием Тамаки об опасности его причуды. Но разве это могло её остановить? Нет, даже так: это никогда её не останавливало. Когда Томура был в ярости и угрожающе тянул к ней руки, когда Томура был возбуждён и жаждал прикоснуться к ней — нет, она не боялась и, в какой-то мере, сама лезла на рожон, — а сейчас, когда Томура всего лишь маленький ребенок и так отчаянно плачет, что-то похрипывая во сне, имеет ли она вообще право бояться?
Томура сворачивается на кровати комком, кусает так привычно сухие губы, и пытается хотя бы унять страшный зуд. Будь его воля, он бы попытался снять с себя кожу, прижечь тупой зуд зажигалкой или может расчесать его лезвием кухонного ножа. Он бы расщепил себя, но ему не хватает на это сил. "Возможно, причуда недостаточно прокачана" — с надеждой думает про это он, ещё не понимая, что в его настройках просто не существует кнопки самоуничтожения. (Хотя он может поклясться, что стремительно к этому идёт).
Тамаки кусает губу и боль притупляется волнением. Она протягивает руку и осторожно проводит пальцами по белым волосам — они всё такие же мягкие. Шигараки передёргивает от этого прикосновения и он сильнее притягивает ноги к груди, сжимаясь в дрожащий комок. Тамаки сама почти плачет: это так напоминает ей себя. Чёртовы темные улицы, чёртовы люди, чёртов страх, такой же зудящий, как аллергия Томуры. Она рыдала и боялась без остановки, сидя в грязной подворотне в рванье, в грязи, во лжи. Все её действия были переведены в режим выживания и она успешно справлялась с трудностями, но продолжала бояться. Поймают, убьют, покалечат, запрут, отберут. Она ожидала буквально все напасти мира каждый вечер. И так пугало, что искать защиту было бесполезно. Во сне она видела, как её преследуют, как три железные двери, которые вроде как должны её спасти, не имеют замков и так легко открываются с другой стороны. Как в неё стреляют, попадая точно в сердце, и она умоляет вызвать скорую, но никто не вызывает. Никто её не спасает. Единственным местом, где оказалось более менее спокойно, был тот стрип-клуб, куда она случайно забрела. Спасибо Шия-сану — он тоже дарил какое-то спокойствие. А потом появился Все-за-одного, который пугал её больше своим уродством и загадочностью, нежели целями. А потом появился Шигараки, который мог превратить любую проблему в пыль и шептал ей на ушко, что всё будет хорошо.
— Я рядом... — вспоминая слова Томуры, еле слышно говорила Тамаки, наклоняясь к малышу, чтобы крепко обнять его.
Томура-младший податливо разжался из дрожащего комка и стал всхлипывать гораздо реже, но был всё так же напряжён. Тамаки не обратила внимания на то, что эти тонкие слабые руки с сжатыми в крепкие кулачки пальцами, так опасно легли ей на спину, ведь ей больше хотелось озаботиться его нынешним состоянием, чем своим возможным будущим составом.
Она приветливо улыбнулась, когда Томура проснулся. Он немного стыдливо отводил от неё взгляд, потирая заплаканные глаза и удостоив лишь небольшим вниманием кровь и трещинки на её губах.
— Извини... — тихо буркнул он.
Тамаки взъерошила его волосы, дотронувшись губами лба и оставив на бледной коже красный след далеко не от помады.
— Ничего страшного. Все мы чего-то боимся.
— Я-я бы не хотел, чтобы из-за меня маленького пострадала р-репутация меня взрослого. — малыш шмыгнул и утер красный нос, косясь на застывшую с мягкой улыбкой Тамаки. — Он-то всяко не плачет во сне.
— Да, ты прав, он страдает тихо и не позволяет себе плакать. — честно призналась Тамаки. — Я ни разу не видела на его лице слёз, зато постоянно виду отчаяние. Знаешь, было бы лучше, если бы ты взрослый просто один или два раза прорыдался в подушку.
На его чуть помятом лице появилась слабая улыбка.
— Я не девчонка и не слабак, чтобы плакать.
— Да, ты серая, ворчливая, дождевая тучка с вечно хмурой миной.
Шигараки надулся, но потом всё же посмеялся вместе с Тамаки: без лишней скромности — она мастер развеивать тоску. Можно поставить галочку напротив пунктика в списке несбыточных мечтаний: "Утешить плачущего Шигараки".
— Может поедим?
— Я не голоден.
— То же самое ты говорил два часа назад.
— Я мало ем..
— Ты вообще не ешь, но помирать с голоду не в мою смену.
— Но в баре нет еды!
— Перекусив мороженным, сходим в кафе.
— Но ты говорила, что после того, как на вас напал какой-то герой, боишься выходить одна!
— Позовём с собой Даби и Спиннера.
От безвыходности Томура мог лишь округлить глаза и чесать шею, снимая с кожи стружку запекшейся крови. Тамаки стрельнула в его руку убийственным взглядом (она украла его у Шигараки) и малыш с трудом отвёл пальцы дальше от лица.
— Вот и ладненько! — радостно заключила Тамаки, собираясь оставить Томуру одного, как он заставил её замереть в полушаге одной фразой.
— А где мой телефон? А, вот он.
Молния сверкает реже, чем бьётся сердце Тамаки. Мгновение проходит медленней, чем движется Тамаки. Гром звучит тише, чем кричит Тамаки. Три быстрых действия и она рвано выдыхает, прижимая чужой телефон к груди.
— Эй! — возмущается Томура. — Там что-то пиликало, дай посмотреть!
— Нет! — у неё не было никакой возможности скрыть эти чёртовы пунцовые щеки и отчаянный писк в голосе.
— Но это мой телефон!
— Не твой, а тебя 2.0 и-и вообще, — захлебываясь в воздухе сумбурно оправдывалась Тамаки. — И вообще, читать чужие переписки некрасиво!
Нравоучительно заключила она, зло зыркнув в сторону его недоверчивого прищура и слащавой улыбочки, и спешно переместилась к себе.
...
— Даби-и-и! Ты пойдешь с нами в каф- ой-ёй...
Девушка застыла в полушаге, обнаружив расхаживающего по бару Даби с малышом Томурой на руках. На её сдавленные хмыки в ладонь он лишь обреченно поднял усталый взгляд к потолку.
— Я сидел на диване и никого не трогал, — начал оправдываться он так возмущённо, будто Тамаки уличила его в чем-то постыдном. — А тут пришел этот маленький монстр, уселся рядом и — я ещё почувствовал что-то неладное — стал подозрительно коситься. Я прикрыл глаза буквально на минуту, а он взял и уснул, прижавшись ко мне!! Ещё и прицепился, как клещ, ну перестань смеяться! Что мне оставалось!?
Даби скорчил лицо на то, как Тамаки содрогалась в смехе, пряча лицо в ладонях и пытаясь его заглушить. "Ты ужасная актриса" — грозно шепнул Даби, сильнее прижав к себе малыша (только потому что он начал падать!!) Шигараки-младший крепче сцепил руки на горелой шее.
— Что ты там говорила? — раздражённо перебил очередной её смешок Даби, отрицая факт того, что Томура сонно шепнул практически ему на ухо: "Тепло..."
— Т-теперь уже н-ничего... — Тамаки давила улыбку, как могла, но смех предательски вырывался наружу даже через зажатую ладонь. (Она не хотела будить малыша). — Это та-а-ак мило, Даби-куун!
— Помолчи лучше...
Тамаки послушно перестала смеяться, но помолчать в такой-то момент...
— Тому-чан будет ворчать...
— Он НЕ узнает! — спешно рявкнул Даби, на всякий случай громко, но увидев, как сощурились её глаза, счёл должным повторить. — Тамаки, ОН НЕ УЗНАЕТ.
И жирная точка в конце — Тамаки почувствовала, как это на неё давит. Она высунула язык, как хоть какой-то аргумент и подошла ближе, чтобы провести по пушистым волосам Томуры и сутулой спине — Даби ревностно прожёг её ладонь взглядом.
— И чего он ко мне прицепился, — недовольно буркнул он.
— Он мёрзнет, а ты теплый, — не задумываясь сказала Тамаки, на непонимающий взгляд Даби, пояснив: — Взрослый Шигараки постоянно мёрзнет. И у малыша ледяные руки...
— Отлично, а я его персональная грелка. Мне сказать спасибо, что он взрослый ко мне не жмётся?
— Поблагодаришь Шигараки-старшего, — хихикнула Тамаки. Ей хватило недовольного лица Даби и воспоминаний об их типичных взаимодействиях, чтобы вновь начать смеяться.
Определенно их общение было своеобразным: Даби рявкал на лидера, лидер рявкал на Даби, но оба понимали друг друга с полуслова и немного опекали. Они были друзьями, хорошими товарищами, но никогда не сознавались в этом. Тамаки нравилось наблюдать за ними со стороны. А внезапно всплывшие в памяти образы, породили идею.
— Ты куд- — Даби не успел договорить, когда Тамаки исчезла и уже вернулась обратно с толстовской Томуры в руках. — Зачем? — изогнул брови он.
— Хочу проверить кое-что... — от этой загадочности Даби стало не по себе.
Она осторожно отцепила малыша от парня и, пока тот придерживал его на себе, одела Томуру в толстовку. Конечно теперь она была заметно велика, но всё же продолжала сохранять все свои лучшие свойства и спустя пару минут Шигараки перестал цепляться за тепло Даби, приобретя своё.
— Это...
— Это не мило, — рявкнул Даби, пока Тамаки окончательно не добила его. Но было сложно не признать, что даже травмированным ублюдкам, вроде Шигараки (со слов Даби), может иногда не хватать тепла.
...
Тамаки чуть шмыгала носом всё ещё пытаясь глотать слёзы — драка в заброшке, мутанты, Тревис, полиция, раны, приставания Даби — сейчас не плакать казалось легче. Томура обнимал её под одеялом, рядом с ним было спокойно. Но было ли спокойно самому Томуре? Тамаки всмотрелась в подсвеченное луной лицо — оно скривилось. Внезапно, до неё стал доноситься шёпот с характерной дрожью в голосе.
— Н-не надо... П-пожалуйста... — вновь молил он.
Тамаки почувствовала, как за спиной сжались его руки и как простыня шевельнулась под телом и в одно мгновение превратилась в пыль.
Такое стойкое чувство державю.
Она привычно закусила губу и высунула из-под одеяла руку, чтобы снова зарыть пальцы в его белые волосы — они всё такие же мягкие. Он не плачет. Взрослый Томура уже давно не плачет, но всё ещё нуждается в утешениях.
— Всё хорошо. Я рядом. — шепчет Тамаки.