Глава 27
***
Мы боимся темноты не потому, что там кто-то есть, а потому что там может быть кто угодно.
***
Я стою у кухонной столешницы, и кафель под босыми ногами холоден, как прикосновение чужой руки. Тайлер уже не рядом — он у кофемашины, на расстоянии вытянутой руки, которая минуту назад была моим последним тёплым убежищем.
Он включает кофемашину, и кухня наполняется густым, горьковатым ароматом. Пока кофе течёт в высокую чёрную чашку, он проходит мимо меня к стойке у входа в гостинную. Там, у стены, стоит бесшумная белая панель беспроводной зарядки. Он снимает с неё мой телефон и возвращается, протягивая его мне.
— Вот. Полностью заряжен. Можешь сообщить миру, что жива и невредима. Хотя, судя по тому, как он трезвонил, мир уже что-то заподозрил.
Я беру его в руки и крепко сжимаю, будто от этого зависит что-то важное. Просто держу. Пальцы сами находят боковую кнопку, нажимают. Медленно сажусь на край дивана, ощущая под собой его мягкую, податливую поверхность.
Я смотрю на экран. И меня охватывает тихий ужас.
Пропущенные.
Куча.
Так много, что список не помещается.
Я быстро провожу пальцем вверх.
Мама — 2 пропущенных.
Кейт — 7.
Джейсон — 5.
И ниже...
Неизвестный номер — 1.
Время: 03:00.
Дыхание обрывается на полуслове, которого не было.
Три. Ноль. Ноль.
Ровно. Как отметка. Как кто-то специально нажал кнопку и оставил это здесь — чтобы я нашла.
Внутри всё мгновенно покрывается тонким, хрустальным льдом. Дыхание замирает. Руки начинают дрожать. Не сильно — но заметно.
— Элли? — голос Тайлера доносится сквозь туман.
Я вздрагиваю так сильно, что телефон выскальзывает из пальцев и с глухим стуком падает на бетонную столешницу. Я хватаю его, судорожно сжимая, будто он может сейчас взорваться.
— Господи, Тайлер... — вырывается у меня. — Ты меня напугал.
Две кружки появляются передо мной с тихим, точным стуком. Он опускается в кресло напротив меня. И молчит. Его взгляд — не взгляд. Это луч холодного света, медленный сканер, который методично считывает мою тишину.
Он скользит по суставам пальцев, побелевших от силы, с которой я впилась в телефон. Поднимается по прожилкам на тыльной стороне ладони и задерживается на лице.
— Ну что там? — он кивает в сторону телефона. — Всё хорошо?
— Да-да, — отвечаю я слишком бодро. — Просто... мама звонила. Это странно.
— Почему странно?
— Мы не в очень хороших отношениях, — говорю я, и это звучит жалко, потому что правда. — Если она звонит... значит что-то случилось.
Тайлер слегка наклоняет голову.
— Так позвони ей, — предлагает он просто, как будто это самое логичное действие в мире. — Развей сомнения.
— Да... — слово вырывается шёпотом, больше для себя, чем для него. — Пожалуй, стоит.
Палец сам находит кнопку. Экран вспыхивает, снова обжигая глаза тем же бесконечным списком. Я отрываю взгляд от цифр и поднимаю его на Тайлера.
— Мне уйти? — спрашивает он, и в его тоне нет ни насмешки, ни навязчивости. Просто вопрос.
— Нет! — мой ответ вылетает слишком резко, почти испуганно. Я качаю головой, заставляя себя успокоиться. — Нет, не нужно. Я... я не стесняюсь своей матери. И разговоров с ней.
Это ложь. Я стесняюсь. Каждый её звонок — это либо пьяная сентиментальность, либо слёзные обвинения, либо просьба дать денег.
Я делаю глубокий вдох и нажимаю кнопку вызова.
Гудки.
Один. Два. Три.
Я уже готовлюсь к хриплому, сонному или наоборот — истерично-приподнятому голосу.
— Элли? — голос матери звучит в трубке на удивление чётко, трезво и даже спокойно. — Я... пыталась дозвониться тебе с самого утра.
Воздух застывает в моих лёгких. Это не её голос. Вернее, он её, но... вымытый, лишённый привычной мягкой мути, той тягучей замедленности, которая стала её второй натурой.
— Мам? Ты в порядке?
— Всё прекрасно, солнышко. Просто замечательно, — её голос звучит так светло и ровно, что по коже пробегают мурашки. В нём пляшет непривычная, почти забытая улыбка. — Я звоню, потому что... я уезжаю. В Вашингтон.
Я молчу, переваривая.
Вашингтон.
Полстраны отсюда.
Целая пропасть.
— Ты... куда именно? С кем?
— Со своим мужчиной, — отвечает она, и в этих трёх словах — странная смесь гордости и смирения. — Элли, я... я отлично знаю, что была ужасной матерью. Вечно пропадала. Вечно была пьяна. Вечно тащила в дом кого попало. У меня нет для тебя оправданий. Ни одного. Только чувство вины. Оно вот здесь, — её голос слегка дрогнул, — огромное, как этот проклятый дом, который я никогда не могла тебе дать.
Я сжимаю телефон так, что костяшки пальцев белеют. Я смотрю на Тайлера. Он уже достал свой ноутбук — тонкий, матово-чёрный — и открыл его. Он сидит, опершись локтем о столешницу, подперев ладонью подбородок, и смотрит в экран. Вид такой, будто погружён в цифровую реальность и не слышит ни слова. Но я знаю — он слышит всё. Каждую паузу, каждую интонацию. Мой сдавленный голос, и её голос, пробивающийся из динамика.
— И что, мам? — вырывается у меня. — Ты ждёшь, что я скажу «счастливого пути»? Или благословлю тебя на новую жизнь?
— Нет. Я хочу, чтобы дом стал твоим, Элли. Полностью твоим.
Воздух вырывается из моих лёгких.
— Что?
— Дом. Твой теперь. — Она делает паузу, и в этой тишине слышно, как она переводит дух. — Я всё оформила. Осталось только твоё согласие. Твоя подпись.
— Я не буду этого делать, — говорю я на автомате.
— Почему? — голос матери звучит почти... обиженно.
— Потому что ты уже делала так. Ты исчезала, а потом возвращалась. И я оставалась с коробками, с потерянным местом, с твоими «друзьями», которые... — я запинаюсь, потому что воспоминания липкие. — Которые вваливались туда, как в бар.
Молчание.
Потом тихий вдох.
— Я больше не вернусь в Миннесоту, Элли. Меня здесь ничто не держит. Ничего. — Она делает паузу, и я слышу, как она сглатывает. — Я встретила человека. Знаю, как это звучит. Но после стольких лет... после того как твой отец умер, я впервые чувствую что-то настоящее. И я хочу на этот раз измениться. Я хочу доказать тебе, что справлюсь. Начать всё с чистого листа. А твой чистый лист — этот дом. Он твой. И он всегда должен был быть твоим.
Я закрываю глаза. Это ловушка. Очередная её авантюра. Через месяц она всё променяет на бутылку и вернётся, скуля о том, как её бросили.
— Мам, ты хочешь, чтобы я поверила, что ты хочешь измениться?
— Да, — говорит она. И тут же добавляет, будто боится, что я оборву звонок. — Я не пью, Элли. Уже две недели. Я правда стараюсь.
Две недели.
Эта цифра должна быть победой. Но для меня она звучит как шутка.
— Всё равно... — я заставляю себя говорить спокойно. — Этот дом слишком далеко от университета. Мне не на чём будет добираться. У меня учёба. Работа. У меня...
— Я оставлю тебе машину, — перебивает она.
Я замираю.
— Что?
— Я оставлю тебе машину, — немедленно отвечает она. — Мою «Хонду». Она же тебе так нравилась, Элли. Я оставляю тебе всё. Дом, машину. Всё оставлю тебе. Я уже всё оформила. Тебе осталось только приехать и подписать бумаги.
— Мам...
— Пожалуйста, — шепчет она. — Просто приедь. Хоть на час. Если не захочешь оставаться — уедешь. Я не буду держать. Обещаю.
Я смотрю на экран телефона.
Время 14:45
— Ты хочешь... что бы я приехала сейчас?
— Да, — её голос становится мягче, в нём появляется хрупкая, почти неосязаемая нить надежды. — Я уезжаю завтра. Я... я хочу увидеть тебя. Просто встретиться. Как-то по-человечески. Не так, как... как у нас это обычно бывает.
Я молчу. Потому что в этих словах нет привычной истеричной настойчивости, нет скрытого укора. Есть только просьба — чистая, незащищённая и от этого невероятно опасная. Это либо не манипуляция вовсе. Либо она научилась манипулировать так тонко, что я этого уже не различаю.
— Элли? — голос мамы становится тише. — Ты приедешь?
— Я... — говорю я, и понимаю, что в этот момент я не выбираю между «да» и «нет».
Я выбираю между прошлым, которое я умею ненавидеть, и будущим, которое может снова меня сломать.
— Я не знаю, — выдыхаю я честно. — Мне нужно время. Я перезвоню.
— Нет. — Её голос вдруг становится острым, точным, и в этой резкости — болезненно знакомый отзвук прошлого. — Элли, не надо «перезвоню». Ты всегда так делаешь и не перезваниваешь. Приезжай. Просто приезжай. Сегодня.
Я закрываю глаза.
— Я... я подумаю, — выдавливаю я шёпотом и сбрасываю звонок.
Повисает тишина. Её нарушает лишь ровное, почти живое гудение процессора в ноутбуке Тайлера.
Я поднимаю взгляд.
Тайлер смотрит на меня. Не пристально. Не оценивающе. Просто — внимательно. Как врач, который уже понял диагноз, но даёт пациенту возможность сказать самому.
— Всё в порядке?
— Да, — отвечаю я по привычке, кладу телефон на стол так, будто он обжёг мне кожу. Просто... — начинаю я, и слова вязнут в горле. Нужно сказать что-то нейтральное, что-то, что не раскроет этот клубок боли и неловкости. — Просто мама. Она...
Я замолкаю.
— Манипулятор, — тихо и чётко досказывает он за меня.
— Да, — вырывается у меня, как стон облегчения, что кто-то наконец назвал вещи своими именами. — Ты не представляешь, какая она. Она может говорить что угодно, клясться чем угодно, обещать всё на свете — а потом всё рушится. Всегда. Это очередной бзик, Тайлер. Очередная её идея «начать новую жизнь». Через месяц она вернётся, и всё будет как раньше. А я... а я снова останусь с последствиями.
— Возможно, ты и права, — соглашается он. — А возможно, и нет. Но представь на секунду, что это в самом деле последний раз, когда она зовёт тебя. А ты не приедешь. — Он делает небольшую паузу. — Представь, что через месяц или год ты узнаешь, что её больше нет. И последнее, что ты сказала ей в трубку, было «я подумаю». Психологи называют это незавершённым действием. Оно гниёт изнутри. Дороже обходится, чем поездка на окраину города.
Его слова падают в тишину, как камни в колодец. Они эхом отдаются во мне, задевая что-то глубокое, уродливое и давно похороненное — страх именно такого исхода. Что однажды звонок в три ночи будет не от незнакомца, а из морга.
— Ты не понимаешь, — шепчу я, но в моём голосе уже нет прежней убеждённости. — Ты не знаешь, сколько раз я уже «прощалась» с ней. Сколько раз давала ей последний шанс.
— Значит, ещё один уже ничего не изменит, — парирует он с холодной, неоспоримой логикой. — Но если в этот раз что-то действительно изменилось... ты это упустишь. И будешь потом спрашивать себя, что было бы, если бы ты просто приехала.
Я усмехаюсь.
— Ты слишком уверенно говоришь о том, чего не жил.
— Я жил с другими вещами, Элли. И механизм всегда один. Люди, которые раз за разом обещают измениться, не меняются резко. Они делают это постепенно. Или не делают вообще. — Он медленно поднимается с кресла. — Если ты хочешь, я могу тебя отвезти и сходить с тобой.
Я резко поднимаю голову.
— Серьёзно? — вырывается у меня.
Он пожимает плечами. Этот жест у него всегда выглядит таким естественным, таким непринуждённым.
— Мне сейчас всё равно нечем заняться, — он проводит рукой по волосам. — Почему бы и нет.
Эта фраза должна была бы прозвучать легкомысленно. Но в его исполнении она звучит как решение, принятое без сомнений.
Уголки моих губ непроизвольно приподнимаются. Совсем немного — почти незаметно. Я отталкиваюсь от столешницы и встаю.
— Тогда... можно попробовать.
Он смотрит на меня пару секунд, потом коротко кивает и делает лёгкий, почти небрежный жест рукой в сторону коридора.
— Ванная там. Всё, что нужно — в шкафу. — Его взгляд на мгновение задерживается на моей одежде.
— Если захочешь переодеться, можем заехать к тебе в общежитие по дороге.
У меня загораются глаза.
— Ты сейчас меня спасаешь, — признаюсь я, и автоматически тянусь к телефону. — Можно тогда... — я колеблюсь секунду. — Можно я приму душ у тебя? В общежитии, наверное, уже отключили горячую воду. По расписанию. А я бы очень хотела...
Он слегка наклоняет голову, и его взгляд становится чуть мягче.
— Мой душ работает круглосуточно. И вода в нём всегда горячая. — Он делает паузу, давая словам улечься. — Пользуйся, если хочешь.
— Щедро. Спасибо, — усмехаюсь я и направляюсь в сторону ванной комнаты.
Ванная встречает меня безупречной, почти хирургической тишиной. Гладкий серый камень, холодное стекло, линии, лишённые излишеств. Я закрываю дверь, и щелчок замка звучит как окончание главы.
Глубокий вдох.
Медленный выдох.
Я включаю воду и она идёт сразу — горячая, плотная, без пауз и сюрпризов. Я подставляю под струю ладони, потом запястья, будто проверяю, не исчезнет ли она. Нет. Всё стабильно. Надёжно. Почти вызывающе.
Когда вода касается плеч, тело начинает сдавать позиции. Напряжение не уходит полностью — оно просто отступает глубже, но этого достаточно, чтобы я почувствовала себя живой.
В голове всплывает голос матери. Дом. Машина. Подпись. И Тайлер — слишком спокойный, слишком уместный в этом хаосе.
Я выключаю воду. Гул в ушах и тепло пара сменяются оглушающей тишиной ванной. Я беру большое белое махровое полотенце с полки. Ткань мягкая, впитывающая, незнакомая на ощупь. Я тщательно вытираюсь, завернувшись в него, и подхожу к зеркалу.
Стекло запотело, но я протираю его ладонью, и в проступившем отражении вижу себя — бледную, с мокрыми тёмными прядями волос. Мой взгляд скользит вниз. На внутренней стороне бедра, чуть выше колена, проступает синяк. Небольшой, но отчётливый. Жёлто-лиловый, в форме расплывчатого овала. Вчера его не было. Вернее, вчера я его не чувствовала — адреналин, паника, бегство заглушили всё. Но сейчас, в этой кристальной тишине и безопасности, он проявляется во всей своей уродливой правде.
— Господи... — шепчу я, и пальцы сами тянутся к нему.
Я нажимаю. Тупая, глубокая боль отзывается где-то внутри, заставляя меня вздрогнуть. Это не просто синяк. Это отпечаток. След пальцев, впившихся в плоть.
След Джейсона.
Кислая волна отвращения подкатывает к самому горлу. Я отворачиваюсь от своего отражения, торопливо натягивая джинсы. Я хватаю новую зубную щётку — её пластик кажется чужеродным и холодным — и начинаю чистить зубы резкими, яростными движениями. Не просто стираю налёт, а словно пытаюсь стереть с эмали тот самый привкус — горький, металлический привкус собственной беспомощности.
Я швыряю щётку в урну и распахиваю дверь ванной.
— Тайлер! Я всё!
Мой голос звучит громче и твёрже, чем я ожидала. Эхо раскатывается по пустому пространству первого этажа.
Сверху доносятся лёгкие, почти неслышные шаги. Через мгновение Тайлер появляется на лестнице. Он уже в лёгкой чёрной куртке, в руках — ключи. Он спускается неторопливо, его взгляд считывает меня с головы до ног: мокрые волосы, чистая кожа, старая одежда.
— Быстро, — замечает он, останавливаясь передо мной. — Все хорошо?
— Всё в порядке, — говорю я, отводя взгляд к входной двери. — Поехали?
— Поехали, — повторяет он, и в его голосе нет ни одобрения, ни сомнений. Только та же готовность, с которой он даёт доступ к горячей воде или ставит кофе на стол.
Я прохожу мимо него в гостиную, к дивану, где аккуратным, строем стоят мои кроссовки. Я наклоняюсь, беру их и возвращаюсь в прихожую. Тайлер уже обут — в простые чёрные кроссовки. Он не отрываясь смотрит в экран телефона, пальцы быстро и бесшумно печатают. Он выглядит сосредоточенным, будто отдаёт последние распоряжения перед важной операцией.
Я опускаюсь на колено и ставлю свои кроссовки на пол. Они выглядят жалко на фоне полированного бетона — потрёпанные, с потускневшими от грязи шнурками. Я натягиваю их на ноги, завязываю узлом, чувствуя, как грубая ткань джинс натирает ушибленное место на бедре.
— Тебе не помешала бы новая обувь, — взгляд Тайлера скользит по стёртой подошве моих кроссовок.
Я поднимаю на него взгляд, и в моих глазах вспыхивает что-то дерзкое, почти вызывающее.
— Ну, если ты меня возьмёшь на работу за триста долларов в час, — говорю я, натягивая вторую кроссовку, — тогда я куплю себе десять пар новой обуви. И, может быть, даже носки.
Уголок его рта едва приподнимается.
— Ну, это будет уже после того, как ты мне расскажешь, зачем тебе нужны деньги, — парирует он, разблокируя телефон ещё на секунду, чтобы проверить что-то. — А пока что будешь ходить... — он поднимает глаза ко мне и снова бросает взгляд на мои ноги, и на этот раз в его голосе проскальзывает лёгкая, почти неуловимая нотка чего-то вроде насмешливого сожаления. — В этих сандалиях горного туриста после сезона распродаж.
Я фыркаю, несмотря на всю серьёзность ситуации.
— Это не сандали, — бормочу я вставая. — Это кроссовки. Выносливые.
— Выносливые, но не бессмертные, — замечает он, поворачиваясь к гладкой, матовой стене.
Он прикладывает ладонь к едва заметной панели, и тяжёлый створ беззвучно отъезжает в сторону, открывая прохладное, слабо освещённое помещение.
Я замираю на пороге.
Это гараж.
Огромный гараж.
Слева — она. Ярко-оранжевая «Хонда». При таком свете она кажется ещё более вызывающей, кричащей о скорости и безрассудстве. Рядом с ней, низко прижавшись к полу, — чёрный «Инфинити». Похоже, именно на нём мы ездили смотреть на звёзды.
Эта мысль задерживается всего на секунду — и тут же меркнет. Взгляд цепляется за массивный и солидный чёрный внедорожник «Мерседес» — полностью затонированный, глухой, будто намеренно скрывающий всё, что внутри.
— Ого, — вырывается у меня. — Они все твои?
Тайлер, подходит к оранжевой «Хонде».
— Да, — отвечает он просто. — Но по факту — нет. Это всё деньги моих родителей.
Он открывает дверь водителя и ждёт, пока я обойду с другой стороны. Его слова повисают в прохладном воздухе гаража.
— Как это? — спрашиваю я, садясь на низкое спортивное сиденье.
Тайлер садится за руль, его движения точные и экономные. Он нажимает кнопку, и тихий рокот двигателя оживает где-то сзади.
— Формально они оформлены на меня, но куплены не на мои деньги. Мой отец... он всегда настаивал на этом. «Мои деньги, сын, — это твои деньги». — Он произносит эту фразу с плоской, почти безжизненной интонацией, словно цитирует скучный юридический документ. — Возможно, так он пытается загладить вину. За то, что бросил мою маму и уехал в Аризону. Покупки взамен присутствия. Старая, скучная история.
Тайлер нажимает кнопку на брелоке, и массивные гаражные ворота перед нами начинают бесшумно подниматься, впуская полосу слепящего дневного света.
— И дом — не мой, — добавляет он как будто между делом. — Хоть и записан на меня. В этом доме мы когда-то жили все вместе. А теперь я живу в нём один.
Он выжимает сцепление, включает передачу, и машина плавно, почти беззвучно выкатывается из гаража сворачивая на пустынную дорогу, ведущую к шоссе.
Я смотрю на дорогу, и в этой ровной, пустой линии вдруг всплывает другое лицо.
Джейсон — который всегда делал наоборот. Он говорил о деньгах громко. С удовольствием. С тем особым блеском в глазах, который появляется у людей, когда они хотят казаться больше, чем есть на самом деле.
«У меня бизнес», — говорил он, лениво откидываясь на спинку стула. «Скоро всё пойдёт», «Я в процессе».
А процесс длился годами.
Бизнес существовал только в словах, в скриншотах чужих графиков и в разговорах, которые он вёл так, будто я должна была впечатлиться и поверить. Его деньги всегда были чьими-то ещё — родительскими, временными, «почти моими». Но он никогда не называл их так. Он присваивал их сразу, без паузы, без сомнений. Как должное. И обязательно подчёркивал: новый телефон — чтобы показать. Оплаченный счёт — чтобы напомнить. Любые планы — чтобы доказать, что он может.
Тайлер — нет.
У него есть всё это — и даже больше. Машины, дом, спокойная уверенность человека, у которого не болит голова о завтрашнем дне. Но он говорит об этом так, будто перечисляет факты из чужой биографии. Без гордости. Без желания произвести впечатление. Он не оправдывается. И не хвастается.
И почему-то именно это звучит честнее, чем все уверенные речи Джейсона вместе взятые.
Спустя минут десять машина сбавляет скорость и сворачивает к знакомому серому корпусу общежития.
Тайлер останавливается у входа и двигатель стихает.
— Я быстро, — говорю я и тянусь к ручке двери.
— Не пригласишь? — спокойно откликается Тайлер.
Я замираю и оборачиваюсь.
Он смотрит на меня с тем самым ленивым, внимательным выражением, которое появляется у него, когда он что-то решил, но не считает нужным это объяснять.
— Вообще-то, — добавляет он, чуть наклоняя голову, — теперь моя очередь разглядывать твой гардероб. Для баланса.
Я моргаю.
— Ты серьёзно сейчас?
— Абсолютно, — отвечает он невозмутимо и глушит двигатель.
Я фыркаю, не удержавшись.
— У меня нет ничего интересного, предупреждаю сразу.
— Обычно так говорят люди, у которых есть что скрывать, — бросает он, выходя из машины.
Я закатываю глаза.
— Ладно. Но без комментариев...
Коридор встречает привычным гулом и тусклым светом. Дверь моей комнаты поддаётся не сразу — как всегда. Я толкаю её плечом, и она наконец открывается.
— Добро пожаловать в моё скромное жилище, — говорю я, стараясь, чтобы это прозвучало как шутка, но получается скорее как извинение.
Тайлер замирает на пороге. Его взгляд медленно скользит по комнате, впитывая детали: заваленный бумагами и кружками стол, кровать с помятой простынёй, стопку книг на полу, дверцу полуоткрытого шкафа, из которого вываливается рукав свитера.
— Стерильно, — говорит он наконец, и в его голосе нет ни осуждения, ни насмешки. — В хорошем смысле. Здесь есть... жизнь. Хаос, но свой.
Он делает шаг внутрь, и комната вдруг кажется ещё меньше. Он подходит к столу, его палец слегка касается корешка лежащей на стопке книги — старого потрёпанного томика Бродского.
— Интересный выбор, — замечает он, но не продолжает.
Его взгляд задерживается на стене — на выцветшей фотографии, где мне лет десять и мы с отцом на рыбалке. Он изучает их молча, не задавая вопросов. Потом поворачивается к шкафу.
— А вот и легендарный гардероб.
Я фыркаю.
— Почти легендарный. Джинсы, футболки, три свитера по кругу. И одна «нарядная» блузка — на экстренный случай.
— А «нарядная» блузка — вот эта? — Он делает шаг и аккуратно подцепляет с дверцы шкафа висящий на вешалке предмет — простую белую блузку с отложным воротником. Она выглядит жалко и официально одновременно.
— Да, — говорю я, чувствуя, как горит лицо. — Для офиса. Или похорон. Универсальная.
Он осторожно вешает её обратно, как будто это музейный экспонат.
— Ладно, — говорю я после паузы. — Мне нужно переодеться. И я очень надеюсь, что ты знаешь, что сейчас делать.
Он смотрит на меня пару секунд, словно оценивая формулировку. Потом медленно поворачивается к окну, упираясь ладонями в подоконник.
— У тебя три минуты. Потом мне станет скучно.
Я торопливо скидываю старую футболку и джинсы. Прохлада комнаты и осознание того, что он здесь — в двух шагах, — пускают по коже мурашки. Я быстро натягиваю чистый лонгслив, беру свежие джинсы, поднимаю одну ногу...
И в этот момент дверь с силой распахивается.
— Элли, ты тут? Ты почему... — на пороге замирает Кейт.
Я застываю на одной ноге, с джинсами в руках, слишком осознавая собственную неловкость. Услышав звук, Тайлер отворачивается от окна. Его взгляд сначала цепляется за Кейт, затем медленно, без спешки, скользит ко мне. Останавливается ниже. На моих ногах.
Кейт стоит, приоткрыв рот. Она смотрит на Тайлера, потом на меня, потом снова на него. В её глазах мелькает паника, замешательство, а затем — жгучее любопытство.
— Элли, прости... я думала, ты одна... — бормочет она, уже отступая.
— Кейт, какого черта! — вырывается у меня. — Сколько раз я тебя предупреждала стучать?
— Всё, всё, прости! — Кейт бросает последний взгляд — на Тайлера, на меня — и исчезает, захлопывая дверь.
— Господи... — я резко выдыхаю и дёргаю джинсы, торопясь одеться.
— Подожди, — голос Тайлера останавливает меня лучше любого прикосновения.
Я замираю.
Он подходит ближе. Его взгляд опускается вниз — и останавливается.
— Это что?
Я инстинктивно пытаюсь прикрыть внутреннюю сторону бедра коленом.
— Ничего, — говорю я слишком быстро. — Просто синяк.
Он не реагирует на слово «просто». Он медленно, без резких движений, отводит мою руку в сторону. Не насильно — так, что сопротивляться кажется бессмысленным. Его взгляд медленно скользит от моего бедра вверх, к моему лицу.
— Это он сделал?
Вопрос звучит тихо. Почти спокойно. И именно поэтому от него становится холодно. Я тут же хватаюсь за джинсы и начинаю натягивать их. Ткань задевает больное место, но я не останавливаюсь.
— Я упала, — говорю я, уже застёгивая молнию. — С кровати. Ночью. Ударилась бедром... — я машинально киваю в сторону стола, будто он действительно имеет к этому отношение. — Вот об этот. Ничего серьёзного.
Он не отвечает сразу. Его взгляд остаётся на мне слишком долго — внимательный, выжидающий. Уголок его рта едва заметно тянется вверх. Не улыбка — скорее горькое признание.
— Элли... — произносит он тише обычного. — Ты ужасно плохо врёшь. — Он делает небольшую паузу. — И именно поэтому я всё вижу.
С этими словами он отворачивается. Делает пару шагов и опускается на край кровати. Его плечи на секунду застывают, взгляд упирается в потолок, и только потом он медленно откидывается назад — словно позволяя себе усталость.
Я стою посреди комнаты и смотрю на него. Всё резкое и болезненное вдруг растворяется, оставляя после себя странное, почти нереальное чувство.
Он лежит на моей кровати. В общаге. В моём пространстве.
Я нарочно прочищаю горло.
— Тайлер?
Он не двигается.
— Мне нужно десять секунд, — говорит он в потолок.
— Десять секунд? — повторяю я, стараясь, чтобы это прозвучало как шутка. — Мне дать тебе таймер?
Он выдыхает сквозь нос. Коротко. Почти неслышно.
— Не язви, Элли.
— Я надеюсь, ты не собираешься у меня тут прижиться? — говорю я, кивая на кровать. — А то правила общежития это не одобрят.
Он приоткрывает глаза и приподнимается на локтях. Движение ленивое, неторопливое, как будто ему действительно никуда не нужно спешить.
— Нет, — отвечает он спокойно. — Хотя... я был бы не против. — Он оглядывает комнату. — Тут достаточно уютно. Мне нравится.
Я фыркаю, пытаясь спрятать внезапное смущение.
— Это потому что ты привык к домам, где всё идеально вылизано, — говорю я. — Здесь максимум, на что можно рассчитывать, — сквозняк и сосед сверху, который слушает музыку в три часа ночи.
Он улыбается шире — уже без насмешки. Скорее как человек, который решил уступить.
— Ладно, — говорит он, отталкиваясь от кровати. — Поехали.
Он делает пару шагов к двери и замирает, будто вспомнив что-то важное. Обернувшись, он смотрит на меня, и его взгляд становится непривычно серьёзным.
— Если всё пойдёт так, как сказала твоя мать... — он на секунду замолкает, словно взвешивая каждое слово, — у тебя будет свой дом. И поверь, именно тогда эта комната станет чем-то большим, чем просто общежитие.
— И почему же? — не выдерживаю я.
Он пожимает плечами.
— Потому что у дома всегда есть входы. И не все из них — двери.