Глава 9: мосты прошлого
Тимур Зорин
Поздний вечер всегда даётся легко, если ты на байке.
Асфальт тянется под колесами ровной тёмной лентой, фонари режут воздух жёлтыми пятнами, и город вдруг перестаёт быть шумным — он становится честным. Таким, каким бывает только ночью. Я веду аккуратно, без рывков, без показухи. Красно-белая Suzuki урчит ровно, будто знает: сегодня не про скорость.
В зеркале заднего вида уже давно нет её дома.
А в голове — всё ещё она.
Мика стояла у подъезда с шлемом в руках, волосы выбились, глаза светились так, как давно не светились в студии. Я заметил это сразу. И букет — фиолетовые эустомы с тёмно-зелёной лентой — смотрелся в её руках непривычно правильно. Не пафос, не розы, не громкое «смотри, что я могу». Просто цветы. Для неё.
Я проводил. Просто постоял пару минут, пока она улыбалась, прятала взгляд и говорила своё привычное:
— Всё нормально, Тим. Правда.
Ничего у неё «нормально» не бывает. Я это знаю.
Руль тёплый под ладонями, перчатки пахнут кожей и бензином. Я выдыхаю, когда выезжаю на пустую улицу. И только сейчас позволяю себе подумать о нём.
О короткостриженном парне.
Он стоял во дворе. Не у байка — рядом. Слишком близко. Слишком уверенно. Так стоят не случайные знакомые и не те, кто «просто спросить». Я поймал его взгляд — прямой, тяжёлый. Такой, которым смотрят на своё. Или на то, что когда-то было своим.
Я спросил у неё. Осторожно. Между делом. Без нажима.
— Это кто был?
Она пожала плечами. Слишком быстро.
— Да так... из прошлого.
Самый опасный ответ из возможных.
Я не стал лезть. Не стал разбирать. Я умею ждать. Но это не значит, что я не вижу. И не чувствую. Когда мы ехали, её спина была напряжённой. Не страх — готовность. Будто она ждала, что кто-то выдернет её обратно.
***
В коммуналке всегда пахнет чужой жизнью.
Чай. Сигареты. Стиранное бельё. Соседский борщ, который варится уже третий день подряд. Я заглушаю мотор во дворе, сижу пару секунд, не слезая. Снимаю шлем, провожу рукой по волосам.
Мне тридцать раз хотелось спросить ещё.
И ни разу — правильно.
Она не та, кого можно прижать вопросами. Она — та, кого либо держат аккуратно, либо теряют навсегда. Я это понял давно. Просто сегодня почувствовал особенно остро.
Поднимаюсь по лестнице. Где-то хлопает дверь. Кто-то смеётся за стеной. Обычный вечер. Только внутри — тянет, как перед дождём.
Я думаю о том парне.
О том, как он смотрел.
О том, как она увиливала.
И впервые за долгое время ловлю себя на странной мысли:
я не хочу быть тем, кто борется за неё. Я хочу быть тем, рядом с кем ей не приходится защищаться.
Комната встречает тишиной. Я ставлю шлем на стул, кидаю ключи на стол. Сажусь, упираюсь локтями в колени.
Мика сегодня улыбалась.
По-настоящему.
И если он из прошлого — значит, прошлое всё ещё тянет.
А я...
Я только вошёл в её настоящее.
***
Утро в коммуналке всегда начинается не с будильника.
— Да закрой ты дверь, сквозняк, как в морге! — орёт кто-то из кухни, ещё до того, как я успеваю открыть глаза.
Я лежу, смотрю в потолок. Он здесь желтоватый, с трещиной, которая напоминает молнию. Сириус стоит под окном — я вчера даже не загонял его во двор, просто прикрыл чехлом. За окном серо, сыро, обычное утро.
Из соседней комнаты доносится хриплый смех.
— Слава, ты чё, с утра уже?
— А я и не ложился, Люд. Жизнь короткая.
Я выдыхаю. Отлично. Значит, кофе будет с привкусом чужого перегара.
Встаю, накидываю футболку, выхожу в коридор. Пол скрипит так, будто жалуется на жизнь больше всех нас вместе взятых. На кухне — классика жанра: Людка в халате, с сигаретой у открытого окна, Славик сидит на табурете и режет батон тупым ножом.
— Утро, — говорю.
— О, татуировщик проснулся, — Людка кивает мне. — Ты сегодня рано.
— Работа.
Славик прищуривается:
— Опять своих голых людей рисовать пойдёшь?
— Людей, — спокойно отвечаю. — И не голых.
Он фыркает:
— Да ладно, не кипятись. Я ж шучу.
Я молча ставлю турку на плиту. Газ загорается с третьего раза.
— Ты бы, Тимур, нормальную работу нашёл, — продолжает Людка, стряхивая пепел в раковину. — А то всё эти картинки...
— Мне нормально, — отвечаю коротко.
Она пожимает плечами:
— Ну, смотри. Твоя жизнь.
В этот момент из ванной выходит Пашка — сосед с конца коридора, в наушниках, с мокрыми волосами.
— Кто занял душ?! — орёт он.
— Я! — кричу из кухни. — Пять минут.
— Ты вчера тоже «пять минут» говорил.
— Сегодня честно.
Он закатывает глаза:
— Вы все тут одинаковые.
Кофе начинает подниматься. Я снимаю турку вовремя, разливаю в свою кружку — треснувшую, но любимую. Сажусь к окну.
— Слушай, — Славик вдруг наклоняется ближе. — Ты байк-то починил?
— Он и не ломался.
— А, ну да... — он ухмыляется. — Красивый у тебя. Шумный.
— Не шумный, а живой.
Людка смеётся:
— Ой, началось. Мужики и их железки.
Я допиваю кофе, встаю.
— Мне в душ.
— Давай, только без философии там, — бросает Пашка вслед.
В ванной пахнет хлоркой и старым мылом. Я умываюсь холодной водой, смотрю на себя в зеркало. Нормально. Живой. Этого достаточно.
Одеваюсь быстро: чёрные джинсы, худи, куртка. На выходе Людка снова окликает:
— Ты вечером будешь?
— Как пойдёт.
— А то у нас собрание жильцов.
— Постараюсь не попасть, — отвечаю и впервые за утро улыбаюсь.
Она фыркает:
— Вот все вы такие.
Я выхожу, захлопываю за собой дверь. В коридоре снова кто-то ругается, где-то падает кружка, кто-то включает радио.
На улице холодно и чисто. Сириус ждёт. Я снимаю чехол, провожу ладонью по баку.
— Поехали, — говорю тихо.
Двигатель отвечает ровно, без истерик. Как надо.
Я выезжаю со двора, оставляя за спиной коммунальный хаос, чужие крики и утренний шум. Впереди — работа, чёрные перчатки, машинка, линии, которые имеют смысл.
Этого утра мне достаточно.
***
Я выруливаю к студии чуть раньше, чем обычно.
Город ещё не проснулся до конца — серый, сонный, честный. Такой, каким он бывает только утром. Когда никто ни от кого ничего не требует.
«Чёрный пульс» появляется из-за поворота, как всегда — вывеска потухшая, витрина тёмная, отражает улицу и меня на байке. Я глушу Сириус, снимаю шлем, провожу рукой по волосам и ловлю себя на том, что впервые за долгое время не хочется сразу закурить.
— Растёшь, Тимур, — бормочу себе под нос.
У двери уже стоит Лина. Кофе в бумажном стакане, ключи на пальце, куртка нараспашку. Она всегда приходит раньше всех — как будто студия без неё дышать не может.
— Ты рано, — говорит она, не поднимая взгляда, ковыряясь в замке.
— Ты тоже, — отвечаю.
— Я — владелец, мне можно.
— А я — безработный романтик с машинкой, — фыркаю. — Мне тоже можно.
Лина усмехается, наконец открывает дверь, толкает её плечом.
— Заходи, Ромэо.
Внутри пахнет вчерашним антисептиком, холодным металлом и чем-то ещё... привычным. Спокойствием. Я захожу, закрываю за собой дверь, включаю свет в основном зале.
— Клиенты сегодня есть? — спрашиваю, снимая куртку.
— Два старых, один новый.
— Новый — это всегда сюрприз.
— И всегда боль, — философски кивает Лина и идёт к ресепшену.
Я прохожу в рабочую зону. Машинка лежит там, где я её оставил. Я достаю перчатки, проверяю иглы, открываю стерильные упаковки — всё по порядку, всё как должно быть. Руки работают сами, голова — наконец-то молчит.
— Ты сегодня молчаливый, — доносится от стойки.
— Я всегда молчаливый.
— Не ври, — Лина отпивает кофе. — Ты обычно язвительный.
— Значит, утро хорошее.
Она смотрит на меня поверх стакана, прищурившись.
— Ты вернулся, Тимур.
— Я и не уходил.
— Уходил, — спокойно говорит она.
— Просто физически был тут.
Я не отвечаю. Не потому что не согласен — потому что спорить не хочется.
Лина листает записи.
— Первый через сорок минут.
— Успею.
— Успеешь что?
— Настроиться.
Она хмыкает.
— Главное — не испортить людей своим философским взглядом на жизнь.
— Я порчу их только иглой.
— Вот и отлично.
Мы снова замолкаем.
Это не неловкая тишина — рабочая. Такая, в которой всё на своих местах.
Я мою руки, надеваю перчатки, смотрю на своё отражение в тёмном стекле витрины. Лицо усталое, но живое. Глаза — не пустые. Это уже неплохо.
— Тим, — вдруг говорит Лина, не оборачиваясь.
— М?
— С возвращением.
Я киваю, хотя она этого не видит.
— Спасибо, Лин.
За дверью кто-то дёргает ручку — первый клиент пришёл раньше. Лина выпрямляется, включает свой «режим босса», а я опускаюсь на табурет, беру машинку в руку.
Металл холодный.
Значит, всё настоящее.
Работа начинается.
Два месяца спустя. Милена Барсова
Ноябрь всегда приходит неожиданно.
Даже когда ты ждёшь его.
Первый снег падал не хлопьями — пылью. Лёгкой, почти невесомой, будто город кто-то тихо присыпал мукой, не желая будить. Я шла к аэропорту пешком от остановки, руки в карманах куртки, плечи чуть приподняты — привычка с детства, будто так теплее внутри.
Химера осталась во дворе. Сегодня не хотелось скорости. Сегодня хотелось шагать медленно и позволить мыслям догнать меня.
Полгода.
Шесть месяцев — и кажется, будто целая жизнь.
Снежа.
Моя старшая сестра всегда была... другой. Не громкой — сильной. Не резкой — устойчивой. Когда мы были детьми, она умела так смотреть, что я сразу переставала врать. Даже папа иногда отводил глаза, если Снежа молчала слишком долго.
Последний раз мы виделись летом. Коротко. Неловко. Я тогда ещё не понимала, куда всё катится — ни с Максом, ни с собой, ни с этой жизнью, где я вроде бы взрослая, а внутри всё ещё девочка, которая боится сделать шаг не туда.
А теперь она возвращается.
С мужем.
Леон.
Даже имя у него звучит как будто не отсюда. Он француз, и это чувствуется во всём — в том, как он держится, как улыбается, как будто мир с ним немного мягче. Снежа рядом с ним стала спокойнее. Я это заметила сразу, ещё тогда. И немного завидовала. Не злой завистью — тихой.
Внутри аэропорта пахло кофе, холодным металлом и чем-то очень временным. Здесь всегда все ненадолго. Люди, эмоции, встречи. Даже слёзы тут какие-то быстрые — как будто на бегу.
Я остановилась у табло прилётов, задрала голову.
Рейс из Парижа. Задержек нет.
Сердце вдруг кольнуло — не больно, просто резко. Как будто кто-то напомнил: это важно.
Я поправила ремешок сумки, поймала своё отражение в стекле — короткие волосы, уставшие глаза, но... живые. Это было новое.
— Ты похожа на себя, — пробормотала я себе под нос. — Уже неплохо.
Люди начали выходить. Сначала — уставшие, потом — радостные, потом — те, кто ещё не понял, что уже прилетел. Я вглядывалась в лица, ловила силуэты, пока не увидела её.
Снежа шла первой. В светлом пальто, шарф небрежно перекинут через плечо, волосы собраны — как всегда. Она шла уверенно, но глаза бегали. Искала.
А потом увидела меня.
Она остановилась. Просто замерла посреди потока, будто весь аэропорт вдруг стал фоном.
— Мика... — выдохнула она, и я услышала это даже сквозь шум.
Я не помню, как оказалась рядом. Помню только, как она обняла меня — крепко, по-настоящему, так, как обнимают не «надо», а «я здесь».
— Ты похудела, — сказала она сразу, отстраняясь и глядя мне в лицо.
— Ты всё так же бесишь, — хмыкнула я. — Привет.
Она улыбнулась. Настояще. И в этот момент я вдруг поняла, как сильно по ней скучала.
— Мика, — услышала я мужской голос с лёгким акцентом.
Леон стоял рядом, держа их чемодан, высокий, спокойный. Он улыбался так, будто заранее знал: я важна.
— Привет, — сказала я, протягивая руку, но он вдруг обнял меня сам, аккуратно, тепло.
— Я рад наконец познакомиться нормально, — сказал он. — Снежа много о тебе говорит.
— Врёт, — автоматически ответила я.
— Всегда, — кивнула Снежа. — Пойдём. Тут холодно, а у нас впереди долгий вечер.
Мы шли к выходу, и я ловила себя на странном ощущении — будто рядом со Снежей я снова становлюсь собой. Не Микой из МВД. Не Микой, которая пережила. А просто младшей сестрой, которой можно не быть сильной каждую секунду.
— Как ты? — спросила она уже в машине, пристёгиваясь.
Я посмотрела в окно. Первый снег лип к стеклу, таял, оставляя следы.
— Учусь, — сказала я честно. — Работаю. Дышу.
Снежа не стала давить. Она умела ждать ответы.
— А сердце? — спросила тихо.
Я усмехнулась, не глядя на неё.
— Всё ещё бьётся. Значит, живу правильно.
Леон загрузил чемодан в такси. Машина тронулась. Город медленно принимал их обратно — в белом, в холоде, в ноябре.
И впервые за долгое время я почувствовала:
я не одна.
***
Такси тронулось мягко, почти неслышно, будто боялось нарушить это странное, хрупкое чувство — первое свидание после долгой паузы.
Я сижу сзади, рядом со Снежей. Она пахнет морозом, дорогим кремом и чем-то родным, детским — так всегда пахла наша общая ванная в родительском доме. Леон впереди, рядом с водителем, молчит, даёт нам пространство. Я благодарна ему за это больше, чем он думает.
За окном — первый снег. Не метель, не зима во всей красе, а именно первый: тонкий, осторожный, будто город ещё не решил, готов ли. Фонари делают его оранжевым, и он ложится на асфальт так, будто пытается что-то скрыть.
— Ты совсем другая стала, — вдруг говорит Снежа, не глядя на меня, а в окно.
— В каком смысле? — я хмыкаю, подтягивая рукава куртки.
— Спокойнее. Или... тише. Раньше ты была как спичка. Чирк — и загорелась.
Я улыбаюсь краем губ.
— Выгорела, наверное.
Она поворачивается ко мне. Смотрит внимательно. Старшая сестра всегда смотрела насквозь, ещё с тех времён, когда я врала про оценки и первые сигареты.
— А Макс? — спрашивает она почти буднично, будто интересуется погодой. — Вы всё ещё?..
Вот оно. Я знала, что этот вопрос будет. Он всегда был. Как пункт в обязательной программе.
Я делаю паузу. Не театральную — настоящую. Смотрю на свои пальцы. Ногти короткие, без лака. Рабочие руки.
— Нет, — говорю я наконец. — Уже нет.
Снежа не реагирует резко. Ни ахов, ни «я так и знала». Только чуть кивает.
— Давно?
— Год назад.
— И ты молчала?
Я пожимаю плечами.
— А что тут говорить?
Она вздыхает, откидывается на спинку сиденья.
— Он же... — начинает и осекается. — Он же был почти членом семьи.
— Был, — подтверждаю я. — Почти.
Такси едет ровно. Дворники лениво смахивают снег. Водитель включает поворотник, и этот щёлкающий звук почему-то режет тишину сильнее слов.
— Он сделал тебе больно? — тихо спрашивает Снежа.
Я не отвечаю сразу. Потому что если отвечать честно — будет долго. А если коротко — получится грубо.
— Он изменил, — говорю я наконец. Просто. Без надрыва. — Один раз. Или не один. Я не стала выяснять.
Снежа резко поворачивается ко мне. В её глазах — злость. Настоящая, взрослая.
— Сволочь.
Я усмехаюсь.
— Видишь? А ты говорила — «почти семья».
— Ты его простила?
Я качаю головой.
— Нет. Я ушла. Это не одно и то же.
Она долго молчит. Потом неожиданно берёт меня за руку. Крепко, по-настоящему, как в детстве, когда мне было страшно идти к стоматологу.
— Ты правильно сделала, — говорит она. — Даже если тебе сейчас кажется, что нет.
Я чувствую, как что-то внутри слегка отпускает. Совсем чуть-чуть. Как будто ремень, который слишком долго был затянут.
— А ты? — спрашиваю я, кивая на Леон. — Всё так же счастлива?
Она улыбается. Уже иначе. Спокойно. Уверенно.
— Да. Не идеально. Но честно.
Такси сворачивает к дому. Снег уже лежит плотнее, следы шин темнеют на белом.
Я смотрю в окно и думаю, что, может быть, честность — это и есть то, чего мне так долго не хватало. Не громкие слова. Не клятвы. А просто возможность сказать: «Мне больно» — и уйти, не оглядываясь.
— Знаешь, — говорит Снежа уже у отеля, — ты не обязана быть сильной всё время.
— Я знаю, — отвечаю я. И впервые за долгое время понимаю, что это правда.
***
Номер у них тёплый, с мягким светом и запахом отельного шампуня — таким нейтральным, что он стирает мысли. Леон ушёл в душ почти сразу, как мы поднялись, оставив за собой только звук закрывшейся двери и приглушённый шум воды. А мы со Снежей остались вдвоём. Как раньше. Почти как раньше.
Она усадила меня на край кровати, включила настольную лампу и вытащила из косметички половину своей жизни: кисти, тюбики, какие-то баночки с подписями на французском. Я смотрела, как она всё это раскладывает, и ловила себя на странном чувстве — будто мне снова пятнадцать, и я приехала к ней на каникулы, а она собирается «сделать из меня человека».
— Не вертись, — сказала она автоматически, даже не глядя. — У тебя привычка дергаться осталась.
— Я в МВД учусь, — хмыкнула я. — Там дергаться полезно.
Снежа улыбнулась уголком губ, взяла кисть, мягко коснулась моего лица.
— Ты всё ещё защищаешься шутками, — сказала спокойно. — Значит, всё по-старому.
Я промолчала. С зеркала на меня смотрела я — чуть уставшая, с тенями под глазами, но всё ещё я. Не сломанная. Просто... надломленная.
— Рассказывай, — сказала она, не поднимая голоса. — Только не официальную версию. Мне не для отчёта.
— Про что именно? — спросила я, хотя мы обе знали ответ.
— Про тебя. Про твою жизнь. Про то, что ты делаешь, когда никто не смотрит.
Она взяла тон, которым обычно задают вопросы на допросе, но глаза у неё были тёплые. Сестринские. Такие, которым можно соврать — и которые всё равно увидят правду.
— Я работаю в тату-салоне, — сказала я, глядя в зеркало. — «Чёрный пульс».
Снежа замерла на секунду, потом продолжила растушёвывать тени, будто ничего не произошло.
— Тату? — переспросила. — Ты же боялась иголок.
— Я и сейчас не фанат, — пожала плечами. — Просто... там по-другому. Это не про боль. Это про выбор.
Она тихо усмехнулась.
— Ты всегда любила выбирать сама. Даже когда выбирала не то.
Я скривилась.
— Спасибо, сестрёнка.
— Я любя, — ответила она и наклонилась ближе. — А байк у тебя всё ещё есть?
— Конечно, — сказала я, и внутри стало теплее. — Химера.
— Химера... — повторила Снежа, будто пробуя имя на вкус. — Символично. Ты сама как она.
— Сборная солянка из всего, что не вписалось, — фыркнула я.
— Нет, — спокойно возразила она. — Существо, которое выжило, потому что не было «нормальным».
Я посмотрела на неё в отражении. Она стала старше, спокойнее, увереннее. Но смотрела на меня всё так же — будто я всё ещё её маленькая сестра, которая вечно лезет туда, куда не стоит.
— А Макс? — спросила она вдруг, не глядя. Просто между делом.
Вот тут я всё-таки дёрнулась.
— Мы не вместе, — сказала сразу.
— Я не спрашивала «вместе или нет», — мягко ответила она. — Я спросила «как он».
Я выдохнула.
— Он... есть. Где-то рядом. Как старый шрам. Иногда тянет, иногда нет.
Снежа положила кисть, наконец посмотрела мне прямо в глаза.
— И ты всё ещё рядом с ним, — произнесла она не вопросом, а утверждением.
— Я учусь не быть, — ответила я тихо. — Это сложнее, чем кажется.
— А в тату-салоне... — она замялась на долю секунды. — Кто-то есть?
Я усмехнулась.
— Ты всегда лезешь глубже, чем надо.
— Я старшая, мне можно.
Я посмотрела в потолок, потом снова в зеркало.
— Есть один человек, — сказала честно. — Он не обещает. Не тянет. Просто рядом. И этого почему-то хватает.
Снежа улыбнулась — не хитро, не понимающе. Просто по-настоящему.
— Значит, ты начала дышать, — сказала она.
Я сглотнула. Почему-то именно от этой фразы.
— А ты счастлива? — спросила я, чтобы сменить тему.
Она рассмеялась.
— Я замужем за французом и живу на два города. Конечно, я счастлива. Иногда. Как все нормальные люди.
Из ванной послышался шум воды — Леон выключил душ.
— Он тебя бережёт? — спросила я.
— Да, — ответила Снежа без раздумий. — И это, Мик... это не скучно. Это спокойно.
Она закончила макияж, отступила на шаг, оценила результат.
— Вот, — сказала. — Теперь ты снова похожа на себя. Только взрослее.
Я встала, обняла её крепко, уткнулась лбом в плечо.
— Я скучала, — прошептала я.
— Я знаю, — ответила она. — Я всегда знаю.
За дверью щёлкнул замок — Леон вышел из ванной, и вечер продолжился. Но этот кусок — наш, сестринский, тихий — я забрала с собой. Как якорь. Как напоминание, что я всё ещё умею чувствовать.