4
– Если будут какие–то проблемы или потребности, воспользуйтесь пультом, который вы найдете в комнате. Рядом с вами всегда будет охранник. Он поможет вам в случае, если пациент будет бушевать, – бросила женщина. – Внутри, на столе, лежат документы, где подробно расписано о процедурах, которые необходимы больному в течение дня.
Я киваю, и мне открывают дверь, набирая тот же код, что и вчера. Не знаю, почему за всем так внимательно наблюдаю и запоминаю эти коды. Скорее всего, это помогало мне чувствовать себя более надежно и спокойно.
Внутрь захожу одна и сразу бросаю взгляд на кровать. Мужчина лежал на боку, спиной ко мне, полностью укрытый одеялом. Еще спал. Я тихо прошла к столу, на котором лежала папка с документами, какие–то ключи и неизвестное мне приспособление черной квадратной формы с двумя кнопками по центру. Вчера, когда уходила, мне говорили, что детально, поэтапно мне мои обязанности объяснят сегодня. Но, кроме горничной, меня больше никто не встретил и никаких объяснений не дал.
Я осторожно отставила стул и, разместившись за столом, открыла папку, приступив изучать первую станицу. Как и думала, на шести листах А4 было все тщательно расписано. Ключи на столе были от наручников и соединяющей цепочки. Но наручники мне было запрещено снимать. Только в крайних случаях, и это нужно было согласовывать с лечащим врачом или хозяином дома. Мне можно расстегивать крепление цепи в случае, если больному нужно в ванную, туалет или на беговую дорожку. Но все равно эту цепочку нужно было сразу крепить к новым кольцам, которые были повсюду вмонтированы в стену. Это позволяло мужчине мыться, заниматься на тренажерах, есть или следить за гигиеной, но только в допустимых пределах.
«Не лечение, а заключение какое–то...»
Но я подумала, что, скорее всего, эти меры нужны для того, чтобы мужчина не навредил себе или окружающим. Возможно, действительно у него бывают приступы агрессии, или он неуправляем, или... Было много предположений, в которых хотела разобраться, которые хотела понять. Что касается «странного приспособления» на столе, это, оказывается, был тот самый пульт, о котором мне говорила горничная. На нем имелись две кнопки, где красная означала тревогу (если пациент буйствовал), а черная сообщала о том, что мне просто нужно выйти.
Сложив все это в карманы халата, я закончила изучать информацию и отложила папку в сторону. В восемь тридцать по плану был завтрак, а затем прием таблеток. Мне нужно проследить, чтобы мужчина поел и выпил лекарства. Затем в девять тридцать я должна отсоединить цепь от кровати и отвести его в душ, приковав там к кольцу. После того, как он помоется, нужно будет вернуть его обратно к кровати и помочь ему одеться. Следующие пару часов он читает книги, потом обед и два часа на тренажерах. Все по желанию пациента, но я должна минута в минуту водить его по комнате, отстегивая от одного кольца и пристегивая к другому. В туалет мужчина мог ходить в любое время. Этот пункт был подчеркнут жирной линией. Еще бы! Не хватало и в туалет по расписанию ходить! Итак бедный человек, словно некий заключенный, постоянно на привязи и под строгим наблюдением. Это вообще законно, так обращаться с душевнобольными?
Хотя Минхо– богатый тип. Вряд ли кто–то пойдет против него, даже если об ужасном существовании его брата в подвале узнают во внешнем мире. Мое дело – работать, четко выполнять свои обязанности и не лезть туда, куда не просят! У меня мама, Лея... Если Ким Минхо так заботится о своем брате, значит, на то есть причины.
«Отстраниться и не думать об этом. Не жалеть. А просто выполнять свою работу!» – давала себе мысленные наставления, эмоционально готовясь к первому дню.
Но когда завершаю свои внутренние настройки и поворачиваюсь к пациенту, то сразу теряю всю свою уверенность и внутренний покой. Мужчина уже не спал, а лежал на спине и внимательно следил за мной своим черным, словно мрак, взглядом.
– Эм... – потянула я, немного смущенная от такого неожиданного поворота. А затем сразу взяла себя в руки и добавила: – Доброе утро! – Я медсестра и должна вести себя с пациентами соответственно. – Меня зовут Джису. Меня нанял ваш брат, чтобы помогать вам и ухаживать за вами, – объясняю, хотя сомневалась, что правильно делаю.
Понимает ли он меня? А еще я помнила о запрете – говорить с пациентом. Ну, все же решила, что представиться необходимо. Когда–то моя мама говорила, что у психически больных людей умственные способности развиты на уровне детей, поэтому, чтобы зря не спровоцировать или не вызвать их агрессию, нужно обращаться к ним по–доброму. Если они не понимают твой добрый настрой, то обязательно чувствуют его. Не знаю, насколько ее слова правдивы, но я решила придерживаться ее совета и начать разговор с мужчиной в мягкой манере, одновременно не показывая ему, что считаю его больным. Исходя из того, что мне неизвестна была степень его болезни и насколько все запущено, посчитала лучшим пока подойти к этому вопросу с осторожностью. Якобы прощупать почву. Как только он раззнакомится со мной и немного откроется мне, я сразу пойму, как себя с ним вести, а пока только осторожность... мягкость... доброта...
Но как это делать, когда он практически не шевелится и смотрит на меня немигающим взглядом? Мое представление и объяснение осталось полностью без внимания. Лучше бы он уже что–то меланхолически шептал себе под нос, нежели просто молчал.
Будет нелегко.
Я бросаю быстрый взгляд на наручные часы, подмечая, что времени только пятнадцать минут девятого. Завтрак будет только через четверть часа.
– Итак, – продолжаю, глубоко вздохнув.
Кстати, воздух здесь был свежим и не затхлым, как обычно бывает в подвальных отделениях с малоподвижными больными. Поэтому я сразу поняла, что где–то здесь есть кондиционер, который фильтрует воздух и поддерживает более или менее нормальную температуру.
– По плану у нас завтрак, потом прием таблеток и душ. Но сначала я хочу посмотреть твои запястья. Позволишь? – спрашиваю осторожно, делая шаг к мужчине. – Обещаю не причинять тебе боль, – сразу добавляю, мягко улыбнувшись, и замечаю, как он опускает взгляд на мои губы. Затем он вновь возвращается к моим глазам и долго смотрит на меня все тем же немигающим взглядом. А когда я готова была уже сдаться и оставить затею осмотреть его раны, мужчина неожиданно поднимается в кровати и, опираясь спиной о стену, слегка протягивает мне руки. Такой жест – не что иное, как разрешение приблизиться к нему. И я делаю это без замедления.
Разместившись на краю кровати, медленно пододвигаюсь к мужчине и склоняюсь над его руками. Затем пальцами осторожно подцепила обруч одного из наручников и слегка отвела в сторону.
Как я и думала, раны глубокие, кровоточащие, и в них уже была инфекция. Если не обработать его запястья сейчас же, могут быть осложнения, поскольку он никогда не избавляется от наручников. Как давно он их носит?
Внимательно осмотрев и вторую руку, я так же медленно отстранилась, успокаивающе улыбнувшись мужчине. Он продолжал на меня безотрывно смотреть.
– Не страшно, – заключаю. – Сейчас обработаем, и все заживет, – успокаиваюсь, поднимаясь с кровати и возвращаясь к папке с делами на сегодня. Забыла посмотреть самое главное: мужчина ест сам, или мне придется его кормить из ложечки. К сожалению, ничего об этом не было сказано. Только завтрак в восемь тридцать и то, что я должна проследить за тем, чтобы он поел.
До восьми тридцати делала вид, что изучаю содержимое бумаг, а затем замок двери издал щелкающий звук, и она отворилась.
В проеме появилась женщина с подносом в руках. На подносе был какой–то суп, вода и баночка с четырьмя таблетками – завтрак для такого здоровенного мужчины. Смешно...
– Можете принести мне антисептик, бинты?
– Зачем? – поинтересовалась она, задержавшись в проеме.
– Я думала, у вас тут строго: не задают лишних вопросов, – подметила, и женщина, недовольно поджав губы, ушла прочь.
Через минуту мне принесли небольшую аптечку со всем необходимым.
– Злые тут все, – бросила себе под нос, направляясь к столу и оставляя аптечку там. Сначала нужно покормить, затем таблетки и душ, а потом все остальное.
Взяв суп с подноса, мысленно отметила, что он холодный и от него совсем невкусно пахнет. Это меня задело, но я понимала, что в первый день не могу позволить себе такие вольности, как делать своему работодателю хоть какие–то замечания. Я вообще никогда не смогу делать ему хоть какие–то замечания, поскольку нахожусь в слишком сильной зависимости от этой работы. Поэтому нужно научиться молчать, не обращать внимания на такие несправедливые открытия и относиться ко всему рассудительно.
– Так, а теперь поедим, – говорю, приближаясь к мужчине и размещаясь рядом. Затем беру ложку, зачерпываю суп и подношу к его губам.
Мужчина смотрит на меня так, словно это я сумасшедшая, а не он. И от этого у меня непроизвольно начинают дрожать руки.
– Я знаю, что он выглядит ужасно и... совсем невкусно пахнет, – добавляю, как бы упрашивая, но действительно понимала, что причина его нежелания есть могла быть в этом. – Но это все, что есть, – добавляю огорченно. – Если поешь, куплю шоколадку и завтра принесу тебе, – подбодряю, совсем не веря в то, что это подействует, но мужчина медленно открывает рот и, обхватив губами ложку, принимает еду из моих рук.
Я довольно улыбаюсь и зачерпываю еще одну ложку. Мужчина опять ее принимает, затем еще и еще, пока не съедает весь суп. Потом возвращаю пустую тарелку на поднос, беру стакан с водой и таблетки.
– Это тоже нужно выпить. Знаю, гадость... Но с ними тебе будет легче, – говорю, протягивая ему лекарства на ладошке.
Мужчина переводит на них взгляд. Вижу по глазам, что ему совсем не нравится моя просьба выпить таблетки, но все же он двигается на руках, склоняется к моей ладони и принимает их губами, затрагивая мою кожу. Я резко одергиваю руку и прячу ее за спину, словно от некого зверя, который пытался откусить мне ее. Мужчина отклоняется назад, и замечаю на его губах легкую ухмылку.
Ухмылку!
И вдруг осознаю, что, возможно, он и странный, но точно не умственно отсталый. Мужчина все понимал... Понимал, что он делает и зачем.
После того, как он запивает таблетки водой, возвращаю поднос горничной и приступаю к следующему этапу. Душ!
Как все будет происходить? Мне стоит его раздевать, мыть, одевать? Или он сам это делает? Почему этих подробностей нет в папке?
Что ж, я не неженка и точно в обморок не стану падать от вида голого мужчины. Мне приходилось уже ухаживать за неподвижными пациентами, поэтому с этим справлюсь.
– А теперь душ, – уведомляю мужчину, извлекая ключи из кармана и отстегивая его от кольца, вмонтированного в стену около кровати. – Прости, наручники придется оставить. Приказ. Но потом я обработаю твои раны и сделаю все, чтобы они не так сильно натирали и беспокоили, – обещаю, отступив от мужчины на шаг и потянув его за собой.
Он без сопротивления поднялся на ноги, и одеяло, которым он укрывался до самой шеи, сползло на пол. Мне открылся вид на достаточно хорошо подкаченное тело, густо покрытое татуировками в виде каких–то росписей, фигур и замысловатых завитков, практически все тело, от шеи до резинки свободных штанов.
Я окинула его быстрым взглядом и смущенно отвела его в сторону. Что скрывать, мужчина в отличной форме, и мне вдруг стало интересно, какая у него история. Что с ним произошло? Почему он сошел с ума? Ведь очевидно, что эта болезнь у него недавно, потому что вряд ли психически больной человек будет поддерживать форму. А здесь же и тренажеры, и прочие приспособления, что несвойственно для человека с нарушенной психикой. Тут вообще все было не так, как думала. Все!
Но что я могу знать о душевнобольных? Ведь у этого мужчины могут быть свои особенности болезни.
В общем, вопросов было больше, чем ответов! Но у меня были свои обязанности и один пунктик в договоре, который гласил: не задавать этих вопросов!
Я отвожу мужчину в душ, приковываю его там к кольцу и на мгновение отстраняюсь, давая ему возможность продолжить все дальше самому. Но он не спешил раздеваться или принимать хоть какие–то меры, поэтому, тяжело вздохнув, я вновь подошла к нему со словами:
– Что ж, значит, мне тебя и мыть... – бросила, подхватив резинку штанов пальцами и потянув их вниз. – Я не буду смотреть, – пообещала, плотно прикрыв веки. – Подними ноги, – попросила, приседая рядом с ним на корточки, и вслепую стянула с него штаны. Затем резко поднялась на ноги и открыла глаза. Мне всего лишь нужно было не опускать их вниз. Больной этот мужчина или нет, но я знала, что ему все равно может быть не приятно, когда на него, обнаженного, смотрит посторонний человек.
Дальше включаю кран, регулирую воду, пробуя температуру на своем запястье, и начинаю мыть мужчину. Мысленно подмечаю, что он высокий и широкоплечий, поэтому с трудом помещался в импровизированной кабинке, огражденной полупрозрачной клеенкой. Затем я намылила ему голову, потерла мочалкой тело, продолжая концентрировать внимание на его груди, не смотреть ниже или в глаза мужчины, который внимательно продолжал за мной наблюдать.
Все это время старалась выглядеть невозмутимой и опытной медсестрой, которая знает, что делает и не волнуется в подобных ситуациях. Но, на самом деле, у меня внутри бушевал настоящий ураган. Я ощущала, как пылали щеки от стыда, как сильно грохотало сердце и дрожали руки, но надеялась, что в силу своей болезни мужчина не заметит этого. Если он скажет о моей неквалифицированности своему брату, мне быстро найдут замену. А я не могла так рисковать.
– Закрой глаза, – попросила, собираясь смывать пену с волос, и мужчина послушно прикрыл веки. Я быстро обмыла его горячей водой, затем выключила воду, сняла полотенце с крючка рядом и обтерла его тело, особенное внимание уделив достаточно густым и длинным волосам на подбородке и голове. Штаны надевать было труднее, но мы справились и с этой задачей. Тоже с закрытыми глазами, но уже дольше по времени. В итоге, когда я поднялась на ноги и отклонилась от него, то была вся раскрасневшаяся, запыхавшаяся и тяжело дышала...
– Фух! – выдохнула. – Трудно заботиться о таком здоровяке, – бросила шутя, посмотрев на унитаз рядом. – Я выйду, – предупредила, кивнув на него. – Возможно, тебе необходимо справить нужду...
После этих слов извлекла из кармана пульт и нажала на черную кнопку. Спустя пару секунд дверь щелкнула и открылась. В проеме появился охранник, который, прежде чем открыть дверь, внимательно осмотрел обстановку. Когда он убедился, что мой пациент прикован и находится на безопасном расстоянии от двери, мужчина освободил мне проход, отойдя в сторону.
– Какие–то проблемы? – поинтересовался он.
– Нет. Я просто вышла позвонить, – ответила, и он кивнул, провожая меня наверх.
Поднявшись к себе в комнату, набрала Лею и спросила, как у нее и у мамы дела. Через десять минут вернулась обратно в комнату «пациента». Он сидел на крышке унитаза и терпеливо ждал меня.
– Готово? – спросила, подойдя к нему, и отстегнула цепь. Провожаю его обратно к кровати и вновь приковываю. – Это будет наш маленький секрет, – говорю, подарив ему еще одну улыбку. – Несколько раз в день я буду выходить, оставляя тебя возле унитаза, чтобы дать тебе возможность уединиться. Знаю, что это очень неприятно: справлять нужду, когда кто–то рядом.
Он молчит и смотрит, но я вижу, что он меня понимает. Взгляд смягчается, что ли... Или, может, мне это показалось.
– Ладно, теперь приступим к обработке ран, – предупреждаю, возвращаясь за аптечкой. – Прости, снять наручники не могу, поскольку мне это запрещено. Но я попытаюсь сделать все осторожно, – продолжаю болтать, потянув на себя его правую руку.
Бережно отведя кольцо холодного металла в сторону, извлекла из аптечки антисептик, смочив им кусочек ваты.
– Немного будет печь, – предупредила, протерев рану ваткой, и мужчина слегка дернулся. Я автоматически нагнулась к его руке и начала дуть, а, когда отклонилась, увидела в его глазах явное недоумение...
– Прости... Больно? – продолжила тараторить. – Уже не будет болеть. Сейчас перебинтуем, и все будет хорошо, – говорю, отыскав в аптечке бинт и вновь переключаясь на раны мужчины.
Я пыталась его игнорировать. Пыталась не обращать на него внимания. Но все равно чувствовала его взгляд на себе, он поедал меня им, и меня это очень волновало. А еще его руки, сильные и крепкие, со вздувшимися венами на предплечьях и татуировками... На них нельзя было не смотреть... не думать, поскольку они постоянно попадали в поле моего зрения, интересовали, беспокоили, хотя и понимала, что это неправильно. Так нельзя! Он больной человек! А я ведь не извращенка какая–то...
«Черт!»
На мгновение я прикрыла глаза, попробовала взять себя в руки, но его взгляд продолжал меня преследовать. Ну что ж... Мужчина имел достаточно привлекательное тело, проницательные, цепляющие глаза. И пускай из–за поросли густых, неряшливых волос я не видела его лица, все же это не меняло ситуации. Когда–то ведь он был нормальным. И это все осталось. Никуда не делось.
Ничего страшного не происходит! Мне просто интересна его личность. Не больше! Но я могу контролировать свой интерес и научиться игнорировать его. Все не так страшно! Постепенно научусь отстраняться от личных эмоций, воспринимая своих пациентов как работу. Покамест это просто жалость, сопереживание и моя душевность, которая постоянно мешала мне жить. Нужно быть спокойнее, расчетливее и не принимать близко к сердцу все, что касается жизни моих подопечных.
На некоем автопилоте я заканчиваю с первой рукой мужчины и перехожу ко второй. Продезинфицировав рану, перебинтовала его запястья и вернула на место наручники.
– Вот и все. Я буду менять повязку раз в день, – предупреждаю, убирая за собой использованную вату и кусочки бинта на стол.
Как только заканчиваю с этим, перехожу к шкафу и начинаю просматривать имеющиеся произведения.
– Теперь у нас время для чтения, потом обед и тренажеры, – говорю, извлекая из ряда одну книгу. – Как ты смотришь на ужастики? Люблю этого автора, – добавляю, возвращаясь к мужчине. Он молчит, и я предлагаю: – Хочешь почитаю тебе?
В его глазах опять что–то меняется. Не пойму: он удивлен или поражен? Но явно не ожидал от меня такого. Я улыбаюсь, размещаясь на краю кровати, и мужчина слегка смещается в сторону, уступая мне больше места. Этим дает мне понять, что принимает мое предложение и хочет, чтобы я ему почитала. Отлично!
Если увидите ошибки уведомите меня об этом)