«Это он?»
Две тени, грубо схватившие Дабома за руки, волокли его по полу сквозь полумрак коридора. Каждый его шаг сопровождался глухим шлепком босых ног по холодному бетону, пока они не вышвырнули его в общую гостиную. Свет от единственной тусклой лампочки болезненно ударил по глазам, когда Кенджун, с лицом, искаженным яростью, рывком толкнул его на пол. Дабом упал, глухо ударившись коленями о жесткую поверхность, пытаясь смягчить падение руками.
Голос Кенджуна, низкий и угрожающий, разорвал тишину, словно выстрел:
— Нашелся поганец! Наконец-то! —
Дабом, чьи глаза были широко распахнуты от животного страха, отчаянно затряс головой, мотая из стороны в сторону, словно пытаясь откреститься от обвинений, как-будто не зная, в чем его винят. Но Кенджун, не колеблясь ни секунды, словно инстинкт велел ему подавить любое сопротивление, с силой пнул его ногой в живот. Дабом согнулся пополам, хрипло выдохнув остатки воздуха из легких, а его руки беспомощно скрючились на месте удара, но он не издал ни звука. В это время Хэин, прислонившись к дверному косяку скрещенными на груди руками, лишь пожала плечами, ее взгляд был пуст, почти безразличен, хотя внутри всё сжималось.
Кенджун всегда срывался на нее, когда она пыталась вмешаться в подобные разбирательства, когда чья-то боль становилась слишком явной. И сейчас, в этой атмосфере нарастающей жестокости, ей меньше всего хотелось навлекать на себя его гнев из-за Дабома. Да и какой смысл? В конце концов, он был единственным, кто всегда, до последнего, её защищал. Эта мысль, горькая и неудобная, удерживала её от любого движения, от любого слова.
Внезапно раздался надрывный крик Джунхи, пронзивший напряженную тишину:
— Он искал камеру! Он хотел найти доказательства!
ЯнМи, стоявшая рядом с Джунхи, слегка кивнула, подтверждая его слова, но ничего не сказала, не рискуя вмешиваться напрямую. Ее глаза, полные тревоги, были прикованы к Дабому, лежащему на полу.
Дабом, всё ещё корчась от боли, с трудом поднял голову, его голос был слабым, почти шепотом, полный отчаяния:
— Я... я просто хотел посмотреть! Я думал, все уже пришли! — Затем, словно нащупав последнюю соломинку, он резко перевел взгляд на Кенджуна, и в его глазах вспыхнуло что-то похожее на отчаянный вызов. — И вообще, вы видели следы на теле Ену?! Это явно он убил Нахи!
Слова повисли в воздухе, словно удар. Атмосфера сменилась с напряженной жестокости на шок и недоверие. Все взгляды обратились к Кенджуну, который замер, его гневная маска на мгновение исчезла, уступив место замешательству, а затем — новой, более холодной волне ярости.
— Врешь! - кричит Кенджун.
Воздух в этом месте стал густым от невысказанного страха и давящего одиночества. Их осталось так мало, что каждый мог назвать всех по имени, словно ведя скорбный, постоянно сокращающийся список выживших: ЫнЧан, чьи глаза стали старше своих лет; нервный Дабом, вздрагивающий от каждого шороха; Ену, чье лицо застыло в маске осторожности; решительный Джунхи, пытавшийся сохранить подобие порядка; ЯнМи, чья молчаливость граничила с отчаянием; Кенджун, чья ярость была лишь тонкой маской для страха; Хэин, чья апатия лишь углублялась с каждой потерей; и Мина, которая сжималась от холода, не зависящего от температуры.
Каждый из них цеплялся за жизнь с невиданной ранее силой, чувствуя её осязаемую хрупкость. Желание жить было не просто желанием, а огненным, жгучим инстинктом, пульсирующим в каждом нерве, в каждом вздохе, заставляющим сжиматься в комок при каждом скрипе или тени. Но с наступлением каждой новой ночи, приносившей лишь непроглядную тьму и леденящий ужас, жизни их одноклассников безжалостно исчезали. Они уходили тихо, почти незаметно, словно мельчайшие песчинки, проскальзывающие сквозь узкое горлышко песочных часов, беззвучно оседая на дне. Ни крика, ни борьбы – лишь пустота, оставленная на месте чьего-то теплого дыхания, чьих-то несбывшихся надежд.
Одна за другой. Сперва сосед по парте, затем друг, с которым делился последней конфетой, потом тот, кто всегда улыбался. Каждое утро приносило не облегчение, а лишь подтверждение новой утраты, новую дыру в их и без того порванной ткани бытия, приближая неизбежность для оставшихся.
—————
В течение дня атмосфера между Ёну и Ын Чаном становилась всё более натянутой, почти осязаемой. Ёну всячески избегал любых контактов с Ын Чаном: отводил взгляд, если их глаза случайно встречались, ускорял шаг, если Ын Чан приближался, и отвечал односложно, если вопрос всё же приходилось задать. Особенно настораживало то, как часто Ёну, словно по какой-то неотложной нужде, исчезал в сторону медпункта, который в их нынешних условиях больше напоминал заброшенную кладовку с парой аптечек. Эти внезапные отлучки, порой длившиеся подолгу, не могли не вызвать подозрения.
Ын Чан, чьи нервы и без того были на пределе после череды трагических событий, сильно насторожился. Внутри него росло неприятное чувство, что что-то не так, что Ёну что-то скрывает. Он пытался найти логическое объяснение, но мысли всё время возвращались к ускользающему поведению и странным походам в медпункт.
Вечером, когда последние отголоски дневного света померкли за окнами, и тени начали сгущаться в общей комнате, Ын Чан шёл туда, чтобы присоединиться к остальным выжившим. Он только что завернул за угол, как едва не столкнулся с Миной. Её лицо было бледным, а глаза, обычно полные детской наивности, теперь выражали неприкрытую тревогу.
— А где Ёну? — спросила Мина, её голос был тихим, почти шепотом, словно она боялась, что её слова могут разбудить нечто дремлющее во тьме.
Ын Чан лишь пожал плечами, на его лице отразилось беспокойство.
— Он весь день бегал в сторону медпункта. Ведёт себя странно. Я тоже не знаю, куда он пропал.
Именно это случайное замечание, брошенное с ноткой невольного подозрения, стало катализатором. Тревога Мины передалась ему тоже, и напряжённый шепот пронёсся по комнате. Они обменялись взглядами и без слов было принято решение.
— Надо проверить, — тихо сказал ЫнЧан.
Они подошли к двери медпункта, которая была чуть приоткрыта. Изнутри просачивался тусклый свет, и слышались неясные звуки – чьи-то стоны, прерываемые легким хрипом и шорохом перевязочных материалов. Замерев, они осторожно приоткрыли дверь пошире, и от увиденного их сердца похолодели. Внутри, при свете тусклой лампы, Ёну сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Его лицо было искажено болью, а рука дрожала, когда он старался обработать глубокую, жуткую рану на своём боку. Кровь уже пропитала часть его рубашки, и даже в тусклом свете было видно, что рана была длинной и рваной. Ужасное, леденящее душу осознание пронзило каждого из них: эта рана была ужасно похожа на ту, что получила "мафия" этой ночью, когда убивали Нахи. Тот же тип повреждения, та же зверская небрежность. В комнате повисла оглушительная тишина, прерываемая лишь прерывистым дыханием Ёну. Мина смотрела на него, и в ее глазах застыл не просто шок, а страшное, невысказанное обвинение.
———
Не успел Ёну даже подняться с пола медпункта, как его вновь схватили за руки. Его сопротивление было бесполезным — две пары рук, принадлежащие Ын Чану и Джунхи, грубо потянули его прочь, волоча по скрипучему полу коридора. Он пытался вырваться, бормотал что-то в свою защиту, но никто не слушал. Их лица были искажены смесью шока и ярости, а глаза горели тем страшным обвинением, которое не требовало слов.
Их целью была общая комната. Стоило им только пересечь порог, как Мина, которая до этого молчала, вдруг сорвалась. Её голос, тонкий и пронзительный, с визгом разорвал тяжёлый воздух, полный невысказанных страхов.
— Это Ёну! Это он! Он убил Нахи! Он – мафия! — слова эхом разнеслись по комнате, отдаваясь от стен, словно приговоры. Её глаза были полны ужаса и ярости, она указывала на Ёну трясущимся пальцем, будто только что увидела перед собой не человека, а монстра.
Кенджун, чье лицо было непроницаемо, медленно перевел взгляд на Джунхи. В его глазах читался немой вопрос: *Как это могло произойти?* Но Джунхи лишь беспомощно пожал плечами, его взгляд был опустошен, полный горького разочарования. В этом жесте было признание полного провала, которое Кенджун прекрасно понял.
Они были так уверены. Уверены, что их хитроумный план с краской на пороге не сорвется. Уверены, что "мафия" оставит след, который укажет на убийцу. Но всё пошло прахом. Все их надежды рухнули в тот самый момент, когда Джунхи вернулся от места убийства Нахи, сообщив, что на подошвах предполагаемого убийцы не было ни единого следа краски. Тот, кого они ожидали поймать, оказался не тем. Или же они ошиблись в расчетах. Это была не просто ошибка, это была катастрофа, которая лишила их последнего шанса.
Наступила гнетущая тишина, прерываемая лишь прерывистым дыханием Ёну и всхлипами Мины. Её разорвала Хэин, чей голос звучал на удивление спокойно на фоне всеобщего хаоса, но в нем слышалась глубокая, неприкрытая усталость.
— И что делать будем? — спросила она, обводя взглядом всех присутствующих, словно пытаясь найти хоть какое-то рациональное решение в этом безумии.
Но вместо ответа, из груди Джунхи вырвался новый, отчаянный крик. Она выглядела так, словно вот-вот разорвётся от переполняющих её эмоций — горя, страха, бессильной злобы.
— Это явно Дабом! — воскликнула она, ее голос дрожал, и она почти кричала, указывая на Дабома, который сжался в углу. — Он ведь искал камеру! Это он!
Её трясло. Вся её стойкость рухнула, обнажая чистую, невыносимую боль. Один за другим, эти безликие "мафии" убивали их, одного за другим, вырывая из их маленького мирка. А они... они были беспомощны. Они не могли себя защитить. Они не могли поймать тех, кто охотился на них в ночной тьме, ускользая, как призраки. Отчаяние сжимало горло, лишая возможности дышать, а в воздухе витал запах обреченности.