3
15 июня. Среда. Утренние новости.
Сегодня не было чего-то сверхнового. Тот же ведущий с большими очками рассказывал о буйных пожарах, об уровне убийств и о слаженной работе новоявленного КЧС. Я слушала телевизор в пол-уха, бессонная ночь давала о себе знать. Но тут слух поймал новую информацию, заставляя мозг встрепенуться.
"КЧС постановил, что организует специальные карантинные зоны. Каждую ночь сотрудники КЧС должны будут являться к жителям, в домах которых находится более одного человека, и забирать одного жильца на медицинское обследование в карантинной зоне. По прохождении осмотра жильцы будут возвращены в дома, а к выявленным Гостям будут применены необходииые меры. Правительство одобрило данное решение.
Также сообщаем о новом выявленном признаке: отсутствие растительности подмышками. Учёные считают, что это связано с тем, что у Гостей нет волосяного покрова в данных частях тела. На этом всё, а дальше реклама.."
Мне хотелось блевать от этих новостей. Брат тревожно посмотрел на меня и спросил:
- Что это значит, что они будут забирать кого-то на мед.обследование?
И тут меня как холодом огрело. Я в панике посмотрела на маму, она уже смотрела на меня полными непонимания и тревоги глазами. Эти люди придут сегодня ночью. И заберут кого-то. Нет. Нет!
- Я надеюсь только, что всё будет хорошо, - это была жалкая попытка успокоить себя и брата, ясно было, что он также как и мы ожидал чего-то плохого.
- Я не хочу, чтобы кого-то забирали, - глаза мальчика стали наполняться слезами, а губы скривились, предвещая истерику, - мааам, скажи что никого не заберут!
- Всё будет хорошо, милый, иди сюда, - мама села на диван между нами и обняла сначала братишку, а потом и меня. - Мы с вами справимся с этим, мы ведь вместе.
Её слова давали какое-то подобие надежды. Ком снова начал сгущаться в области живота.
Где-то в шесть вечера мама позвала меня к себе в комнату. Я понимала, что нам нужно серьёзно обговорить дальнейший план на предстоящую ночь. Я села рядом с мамой на кровать, она смотрела на фотографию нашей семьи на стене и после долгой паузы заговорила:
- Они не должны знать, что у нас двое детей в доме, - её голос звучал отрешённо, будто она мыслями находилась не здесь. Глубокие голубые глаза встретились с моими, - если сегодня придёт человек из КЧС и заберёт меня, позаботься о брате.
- Я так не хочу, чтобы это всё происходило, мам...
Я не могла сдержать дрожь в голосе. Я не могу потерять маму, не могу потерять братишку, почему они хотят нас разлучить! Она говорила об этом так, будто это было предрешено уже задолго до меня, словно нет никакого другого выхода. Слёзы несправедливости и горечи катились по моим щекам, и мама обняла меня. Она тоже плакала, но её слёзы излучали смирение и принятие неизбежного, чего я не могла позволить себе.
- Я хочу, чтобы он был с тобой, - мама открыла серебряную коробочку и достала оттуда папину подвеску, - хочу, чтобы мы оба всегда были с тобой, несмотря ни на что.
Мама одела цепочку с кулоном мне на шею. Папина подвеска с маминой буквой. Святой оберег, что впоследствии будет защищать меня от потери рассудка в этом страшном мире. В комнату зашёл младший брат. Пришлось пролить свет на предстоящую ночь и ему. До самого заката мы сидели на кровати втроём и плакали. Никто не хотел, чтобы роковой час наставал. Я вспоминала и рассказывала все смешные и счастливые моменты из нашей семейной жизни. Братик хихикал, шмыгая носом, а мама улыбалась. Около её глаз собирались лучики из морщинок, что так красили её доброе лицо. Я хотела запомнить каждую клеточку, каждый сантиметр её лица, тела, всего её существа, ведь боялась, что этот вечер вместе может стать последним. Так и случилось.
***
Ночью брат задремал на маминой кровати. Мама показывала мне, где находились запасы для аптечки, как настроить водяной бак и включить резервное питание на случай, если электричество в городе отключат. Не сговариваясь, мы обе взяли себя в руки. Нечего было пускать сопли, нужно было максимально подготовиться к неизбежному.
2:49. Тук. Тук. Тук.
У мамы из рук выпал бинт. Я бросилась в мамину комнату, растормошила брата и отвела в подвал. Он выглядел как маленький испуганный котёнок, просто стоял и хлопал глазами, полными страха. Я взяла его руками за плечи, посмотрела в серые как сталь глаза и прошептала: жди меня здесь, сиди тихонько. Он закивал головой.
Я поднялась и закрыла дверцу подвала, прыкрыв её ковром. Мама уже стояла у двери. Она кивнула мне, давая понять, что там и правда стоит сотрудник КЧС. Вдох. Выдох. Щёлк.
- Доброй ночи, мэм. - человек в противогазе и с автоматом наперевес стоял на крыльце дома. - я из КЧС, мы совершаем обход домов. Скажите, сколько вас в доме?
- Двое. Я и дочь. - мама старалась унять дрожь в голосе. Она открыла дверь пошире, чтобы показать сотруднику меня.
- Нам положено забрать одного человека на медицинское обследование в карантинную зону. - за стёклами противогаза не было видно лица сотрудника. Я не могла угадать, говорит он это с сочувствием или равнодушием.
- Ох, скажите только пожалуйста, надолго ли это? - мама вздохнула, сложив руки перед собой.
- Как только вы пройдёте медицинское обследование, мы отправим вас домой. Не переживайте, мэм.
Мама кивнула комбезу и повернулась ко мне. Она посмотрела своими голубыми глазами прямо мне в душу, в последний раз, словно хотела увековечить в нашей памяти это мгновение и сказать одним взглядом всё, что могла сказать за всю жизнь. Моё сердце разрывалось. Я могла вынести всё, но не разлуку с семьёй. Только не так.
- Береги себя, милая, - мама крепко обняла меня и прислонилась лбом к моему. - я люблю вас, - тихо, чтобы только я услышала, сорвалась фраза с её губ.
- И мы тебя, мам, - прошептала я в ответ.
Жёлтый комбинезон и мамина фигурка сели в машину и скрылись за углом улицы. Я закрыла дверь. Внутри меня было пусто. Мне не хотелось сейчас плакать. Словно мозг ещё не осознал всю ситуацию целиком, но часть сердца уже оторвали и забрали. Мне нельзя было сейчас плакать.
Я открыла дверь подвала и братишка, поднявшись, кинулся мне на руки. Мы сидели на полу, и он плакал у меня в обьятиях. Жалобно, горько и навзрыд. Его детство закончилось в эту ночь. Я обнимала его так крепко, как только могла. Душа невыносимо ныла. Мне хотелось укрыть этот маленький родной комочек от этого мира, чтобы он не проливал сейчас такие горькие, совсем недетские слёзы.
***
На часах было 4:30. Младший брат уже перестал шмыгать, он лежал у меня на кровати, укрытый пледом с котятами. Я сидела на кресле рядом с ним, и держала его за руку. Осторожный утренний свет ласкал лицо маленького мальчика, свернувшегося в комочек на кровати у сестры. Я подошла к пианино. Руки сами заиграли мелодию, меланхоличную, светло-грустную. Я играла такое, когда братик болел, и когда маме было грустно. Звук наполнял маленькую комнатку узорами, плавными и нежными, как мамино платье. Я стала петь скромную песню про пшеничные колосья в поле. Стальные глаза маленького мальчика наконец-то сомкнулись, и брат тихо засопел. Я продолжала петь, в голове возникало большое, бескрайнее пшеничное поле, такое спокойное и мирное, величественное. Ничто не может потревожить его покой, оно не беспокоится о людских делах. Колосья развивает лёгкий свежий ветерок, солнце ласкает спелые зёрна. Поле вечно, оно есть, пока кто-то приходит и уходит. Это меня успокаивало. Я пела и чувствовала, что мама со мной, она будет полем, будет всегда, где бы я ни была. Я никогда не буду одна.
Меня не покидало чувство, что меня слушает кто-то ещё. Вчерашняя тень не появилась сегодня, но шестое чувство подсказывало, что некий слушатель притаился рядом с окном, внимая моему скромному выступлению. Что ж, пусть слушает, если это лечит его душу также, как и мою.