Глава 9
ВИКТОР
Тихо открываю дверь, заходя в квартиру. На часах уже почти половина второго. А всё папа с мамой — «Нам надо серьёзно поговорить» — передали они мне с утра в сообщении и ничего больше не объяснили. Оказалось, что папа улетает в командировку, а мама с ним как сопровождающая на мероприятии, мне же сказали, мол: «Не влипай в неприятности» (Как будто, блин, такое хоть раз было! (Ладно, раза два было точно, но то была школа.)).
Почему же я возвращаюсь за полночь? Всё просто: как и стоило ожидать, папа решил подкинуть задач, мол: «Ты ж программист, придумай нам какую-нибудь фишку на сайте, да сделай», хотя у них у самих есть штатный программист, да покруче меня.
Свет уже не горит, только из кухни заметно какое-то блеклое свечение.
Тихо закрыв дверь и раздевшись, иду посмотреть: вдруг просто свет забыла выключить? Оказалось, ещё проще: Лена читала книгу с лампой, закреплённой на обложке, и, видимо, заснула, так и не выключив устройство.
Подхожу ближе и присаживаюсь на корточки перед ней, разглядывая её лицо в тусклом свете фонарика.
Сегодня она показалась мне немного странной: избегала словно, однако сейчас, даже если бы захотела, она бы не сбежала. Такой умиротворённой, надо сказать, я её никогда раньше не видел. Разве что…
К лицу прилила кровь при воспоминании о вчерашнем танце на льду. И что, чёрт побери, на меня тогда нашло? Однако даже сейчас сожалений об этом нет. Словно это было правильным, словно всё было так, как надо, хотя последнее…
«Ты влюбляешься в меня» — в памяти всплыл перевод последних четырёх слов песни. Думаю, если бы это было возможно, я бы покраснел ещё сильнее, хотя… почему я вообще краснею?
Да чёр… Не… Многовато чёртов на один вечер, надо просто выдохнуть.
Нет. Я не влюбляюсь.
Нет. Сейчас не время.
Нет. Это просто нелогично.
А зачем спросил перевод? Знал ведь. Ты же знаешь, зачем спросил?
Вот и где ты был вчера, мой дорогой голос разума? Спал? А я… Творил...
Укрываю её пледом, ставшим завсегдатаем на этом диване, и выключаю лампу на книжке, осторожно вытягивая ее из рук Лены.
Уже собираюсь уйти из кухни, когда примечаю на столе тарелку.
Она приготовила мне ужин…? Знала, что я поздно приду, но всё равно и на меня готовила тоже.
Улыбаюсь, забирая тарелку со стола и уходя в свою комнату, мельком посмотрев напоследок на спящую соседку.
В комнате включаю свет и щурюсь. Ставлю тарелку на стол, переодеваюсь и, наконец, добираюсь до еды, хорошо, что на столе всегда стоит бутылка с водой (вставать попить мне всегда лень). Снимаю верхнюю тарелку, прикрывающую само блюдо, и замечаю записку.
«Знаю, что ты придешь поздно, но подумала, ты будешь голодным. Если усну — сорянба, но даже ради тебя жертвовать сном перед уником я не собираюсь».
Улыбка расползается на моём лице, а в животе разливается тепло.
Обычно все подобные записки я просто сминаю и выкидываю, но эту решаю оставить и прикрепляю кнопкой на доску в отсек «особо важных».
Этот лаваш, отдалённо напоминающий шаурму, оказывается очень вкусным, хотя, думаю, из холодильника или только-только готовый он был бы куда вкуснее. Полагаю, он занимает второе место после картошки пюре с отварной сарделькой.
С пару минут я изучаю и разбрасываю по папкам все файлы и другую информацию, которую нашёл для семинара. Надо сказать, её было немного, стоило бы поискать побольше. Но всё это дело было после Нового года, так что времени хоть отбавляй, будут ещё бессонные ночи.
Спать ложусь только в начале третьего, и стоит моей голове коснуться подушки, как я сразу же засыпаю.
— Виктор! А ну вставай! Не то опоздаешь, и я вместе с тобой! — уже битые десять минут стучащая в дверь Лена совершенно не щадит мои уши и остатки сна. К тому моменту, когда звонкий голос раздражённо произносит моё имя вперемешку с крепкими выражениями, окончательно осознаю, что даже больничный день обещает быть непростым.
Открываю дверь медленно, стараясь собрать силы. Лицо Лены светится смесью возмущения и сочувствия одновременно, что выглядит довольно комично.
— Сегодня не могу подвезти. Я простыл, — сообщаю я, недовольно глядя на нее.
— М-да, заметно, что ты не в лучшей форме… Дай лоб потрогаю.
— Если хочешь, — пожимаю плечами и наклоняюсь. — Тридцать восемь и три. Пару минут назад мерил.
— Иди на кухню, горе ты луковое, будем тебя лечить, — она указывает мне в сторону кухни и просачивается в мою комнату, открывая окно.
Уговаривать дважды меня не пришлось: морозный воздух, который мгновенно потянул по полу, так и подгонял ретироваться в другую, теплую комнату, так что через полминуты я уже сидел на диване в гостиной, завернувшись в одеяло.
— У тебя же пары… Разве тебе не надо сейчас уже выходить?
— Нормально, у нас физкультура первым уроком, Анатолий Викторович обычно делает мне скидку, что я активист, думаю, однокурсницы уладят.
— Скажи честно, ты просто ищешь повод прогулять физ-ру, и я стал «уважительной» тому причиной? — показываю пальцами кавычки и шмыгаю носом, на что она протягивает салфетки, которые я молча принимаю.
— Отчасти, конечно, и так, но всё же я человек отзывчивый, не могу бросить больного в беде, — она усмехается, накрывая заварник с ромашковым чаем полотенцем. — Значит, слушай: вирусы свои держи при себе, я болеть ненавижу, это всегда затягивается. Так вот; чтобы быстрее выздороветь, пей почаще чай, я тебе его на весь день заварю, и горячий обязательно. Лекарством от горла каждый час в нос и в рот пшикай, не забывай. Ноги в тепле и всё такое. Комнату проветривай. Ясно?
— Я-я-ясно, — тяну я и заваливаюсь на бок в одеяле, прикрываю уставшие глаза и слышу тихое щелканье, напоминавшее затвор камеры.
— Удаляй.
— Что удалять? — она строит невинную мордочку, убирая телефон в задний карман джинс, и идет к холодильнику.
— Я видел, удали то фото.
— Да брось, я ж никуда его сливать не буду, — она оборачивается, а я преграждаю ей пути к отступлению, ставя руки по обе стороны от ее плеч.
— Удаляй. Это. Чёртово. Фото, — смотрю ей в глаза, желая пробудить хоть что-то от совести, но вижу лишь ее бегающий взгляд и часто вздымающуюся грудную клетку.
— Не хочу, — от меня не укрывается и то, как она нервно сглатывает.
— Я сейчас сам удалю, — намеренно медленно начинаю опускать правую руку вниз, провожу от плеча до локтя, опускаю руку на талию и при этом смотрю ей в глаза. Границы дозволенного я нарушать уж точно не собираюсь, но заставить удалить то фото собираюсь.
— Так! А ну руки при себе держи! И бациллы заодно! — она взмахивает руками, сметая мою ловушку, и отходит в сторону. — Не удалю, ясно тебе? Подарю тебе альбом потом, по окончании всего этого марафона, — свирепо продолжает она, а я смеюсь, глядя на нее, но ничего больше не предпринимаю и возвращаюсь на диван.
— Да зна… — договорить не успеваю, горло начинает драть из-за кашля.
— Бацильник, емае…
— Сегодня постараюсь вернуться пораньше: так и быть, поухаживаю за тобой.
— Да возблагодарят тебя небеса, — усмехаюсь я и принимаю протянутую ею кружку с чаем и лимоном.
— В прошлой жизни, видимо, я была твоим должником, раз мне приходится слушать всё это, — она садится за барный стол и, подперев рукой голову, наблюдает за мной.
— Где ты вообще простыть умудрился?
— Не знаю. Наверное, из-за открытого окна.
— На ночь что ли оставил? — неопределенно пожимаю плечами, потому что и правда не помню, действительно ли я оставлял окно открытым на ночь.
— Что б сегодня спал побольше, хорошо? Не работай, а то как сядешь — так на целый день и ночь отхряпаешь. Понял?
— Ты если сейчас будешь продолжать языком чесать, то опоздаешь, знала?
— Я о нём забочусь, а он ещё и недоволен, — но собираться она всё же начинает. Я провожаю ее до двери, а потом смотрю в окно, как она садится в машину такси и уезжает со двора.
Голова чертовски болит, а тело… Оно сходит с ума. Понять, жарко мне или холодно, стало почти невозможно, однако одеяло из рук я вообще не выпускаю.
Как Лена и советовала, я пью чай чуть ли не каждый час и не забываю пшикать в горло, которое всё ещё саднит, но уже меньше. К трём часам дня, когда я в очередной раз померил температуру, вернулась Несмеяна. С красными щеками и развязавшимся шарфом она влетела в квартиру и, глядя на меня круглыми глазами, захлопнула дверь так, словно за ней была погоня.
— Ты чё? — только и смог прохрипеть я, стоя посреди коридора, завёрнутый в одеяло и, наверняка, с красным носом, который уже болит от салфеток.
— Да это капец просто! — понять, зла она или на пороге безудержного смеха, оказалось нереальным, оставалось только ждать, когда Лена продолжит рассказ. — Короче, иду по улице, там гололёд — капец просто! Ну и вот, иду, радуюсь, что Новый год скоро и всё такое, — поняв, что рассказ грядет не самый короткий, я сажусь на пуфик и укутываюсь в одеяло. — Народ ёлки во всю скупает, многие их прям на плечо закидывают и шуруют по улице. Шёл один мужичок, нёс свою ёлку, а она пушистая такая прям. Я засмотрелась на птичек, они там на городской площади так красиво вокруг ели летали. Вдруг чувствую, волосы больно тянет. Рукой провожу по ним… А фиг тебе! Вот ты прикинь! Моя карешка зацепилась за иголки ёлки! Простояли там минут с десять, пока всё распутали, посмеялись, да разошлись. Думаю, он меня надолго запомнит.
Когда она договаривает, в квартире вновь повисает тишина, но не успеваю я и слова вставить, как она вспоминает про мою простуду:
— Как самочувствие?
— Нормально.
— Температура есть?
— Тридцать семь и пять.
— Чай пил?
— Недавно совсем.
— А в горло пши… — договорить я ей не даю:
— И в горло пшикал, и комнату проветривал, и чай с лимоном пил. Лук только не жарь, этого я не вынесу, — с последним я откровенно преувеличивал, потому что это знал об только с рассказов Лёхи.
— Ладно, — она пожимает плечами, пряча ухмылку, которую я все же успеваю заметить.
— Всё? Я могу идти спать?
— Иди, конечно, кто тебя держит-то?
— Ты. Своей болтовней. А я, как человек с манерами, просто не могу уйти.
— Да ты ж мой страдалец, ну давай. Иди, конечно, — она беззлобно фыркает и удаляется вместе с каким-то пакетом. Кстати, она часто приходит с какими-то пакетами, только нигде не прибавляется. Интересно, так у всех девушек?
Задерживаться в коридоре я не решаюсь, мало ли, вдруг она еще что вспомнит, да и холодно тут всё-таки.
Не знаю, сколько времени проходит, да и спал я или дремал тоже не знаю, однако когда удается разлепить глаза, на улице уже совсем темно, а из-под щели снизу двери в комнату поступает свет.
Ещё немного повалявшись, я всё же встаю с кровати. От непривычного холода, обдавшего тело, стоило раскрыться, меня передергивает. Потянувшись и размяв спину, покидаю комнату, предварительно открыв окно, и двигаюсь на кухню.
Несмеяна сидит за островком с какой-то книгой и сосредоточенно смотрит на её страницы. Судя по тому, как напряженно она держит её, по взгляду, прыгающему со строчки на строчку, и крепко сжатому кулаку свободной руки, она читает какой-то напряжённый момент. Уж не знаю, детектив то, романтическая сцена, где то ли любовь, то ли ненависть, либо какой-то хоррор, но не попытать удачу не могу, а потому тихо обхожу её, прижимаясь к стенке, дабы вероятность быть замеченным снизилась к минимуму, и встаю со спины, заглядывая в книгу.
«Что-то сзади палатки хрустнуло. Я задержал дыхание и стал вглядываться в темноту. С полминуты спустя я различаю какой-то силуэт. А потом рывок. И в том месте уже никого и нет. Я оборачиваюсь, ища взглядом то непонятное существо, когда замечаю, что моя палатка разорвана…»
О-о-о-о, ужастик, значит? Ха. Ха, ха, ха.
Мне будет больно.
Я резко ложу руки на её плечи и рычу в ухо.
Лена тут же подрывается, начиная дубасить меня той самой книгой, которую и читала.
— Да ты сдурел совсем?! Господи! Я чуть инфаркт не словила!
— С виду ты совсем не испугалась, выглядишь как человек, далёкий от инфаркта, — улыбаюсь я, прикрываясь руками.
— А ты совсем не похож на того больного и несчастного человека, который сидел и слушал меня под порогом, — она вздыхает, садясь обратно. — Проснулся-таки? А я думала тебя будить надо, чтоб ты таблетку выпил.
— Вот уж что-что, а будить меня не надо! — фыркаю я, наливая воду из чайника, который оказался горячим. — Чай будешь?
— Да, так и быть, составлю тебе компанию, — Лена подставила свою кружку и вернулась за барную стойку, садясь на один из стульев.
Часы показывают одиннадцать вечера. Во многих квартирах уже не горит свет, а нашу кухню освещает теплое свечение ночника. За большими окнами летит снег, погружая в новогоднюю атмосферу и навевая воспоминания об уютных домиках, украшенных гирляндой и различными побрякушками.
Вроде сидишь у себя в квартире, а мыслями в гостиной какого-нибудь коттеджа в лесу. В ногах потрескивают дрова в камине, а в руках традиционный новогодний напиток — какао.
Да, пожалуй, именно этого мне сейчас и не хватает… Выходных.
Кидаю быстрый взгляд на Несмеяну, которая сидит напротив, глядя на меня, но как бы сквозь: тоже, наверное, задумалась.
— Виктор, — внезапно обращается она ко мне, от чего я слегка вздрагиваю и вопросительно киваю ей. — Почему ты согласился на это всё? Я ж знаю, это очень бредово и звучит, и… Ощущается, пожалуй, тоже.
Буду честен, ее вопрос поставил меня в тупик. Почему я согласился? Да кто бы знал…
— Всё же это лучше, чем жить в общаге, — я усмехаюсь, делая глоток.
— Как банально, — она фыркает, отводя взгляд и задумчиво отпивая.
— Ну, разумеется, тут не я писатель, а ты.
Больше мы не разговариваем. В уютной тишине сидим до двенадцати с уже остывшим чаем, а после, бросив друг другу привычное «спокойной ночи», расходимся по комнатам.
Закрыв окно, я ложусь в кровать, тут же заворачиваясь в одеяло.
Почему я согласился?
Почему не отказался?
Зачем?
У меня есть всё, что она мне предлагала: квартира — есть, еда — есть, уют — есть. Почему. Я. Чёрт возьми. Согласился?!
В голове всплывают воспоминания часовой давности: напряженное лицо Лены, склонившейся над книгой; милая записка, оставленная на тарелке, её улыбка, которая вечно адресована всем, кроме меня…
По-че-му?