Глава двенадцатая - Связаны.
Глава двенадцатая - связаны.
- Алло? - парень неохотно поднял трубку, прислонив ледяной телефон к уху.
Голос на другом конце провода был хриплый, немного заплетающийся, но пытающийся звучать приторно-бодро.
- Здравствуй, Янсон. Это... это твой отец.
- Отец? Простите, но у меня нет отца. Вы ошиблись номером, - сказал парень максимально холодно, машинально передвигая вещи на столе, дабы занять руки.
- Ну как же, есть! - мужчина натянуто засмеялся, стараясь взбодриться. - Я есть. Просто... просто давно не звонил. Как ты? Как учеба? Работа? Жизнь молодая? Столько лет прошло...
- Все прекрасно, - сказал тот с ноткой сарказма. - Да, действительно «столько лет». Лет эдак тринадцать, если быть точным. А теперь, если вы закончили с этим идиотским представлением, объясните, зачем звоните. К чему этот цирк? После стольких лет молчания?
Мужчина жалостно вздохнул, что вызвало на лице студента первые признаки гнева и раздражения.
- Послушай, я... Я много думал о прошлом. О нас. Знаешь, после смерти Мадори... Мне было тяжело. Я... Я не справился. Я любил твою мать, сынок. Её смерть... это был несчастный случай. Я просто... сломался.
- Не справился?! Ты не справился?! А я, по-твоему, справился?! Ты оставил меня одного, понимаешь? Сиротой! - его голос дрожал от злости. - Ты хоть представляешь, что я пережил, Чэн? Приемные семьи, детдома, голод, страх... Ты хоть раз вспомнил обо мне, пока ты там «не справлялся» и кололся своей дрянью?
- Я всегда помнил о тебе! Я сломался, понимаешь? Я не мог... Но я всегда помнил о тебе. Я... Я хочу все исправить. Компенсировать потерянное время. Хотел наладить отношения.
Студент громко засмеялся, чувствуя, как кончик носа начинает колоть.
- Компенсировать? Наладить отношения? Ты думаешь, это возможно? Ты думаешь, можно вернуть годы, которые я провел без родителей? Ты думаешь, твои деньги или извинения что-то изменят? Я потерял слишком много, чтобы это можно было возместить. Ты думаешь, это что-то изменит? Я вырос без тебя! Я стал тем, кто я есть, вопреки тебе!
- Я знаю, я знаю, что это нелегко. Но дай мне шанс. Я хочу быть частью твоей жизни. Я...
- Хватит! - Квилин перебил отца, не желая слушать дальнейшее нытье. - Просто скажи, зачем ты позвонил. Что тебе нужно? Не верю я в твои «благие намерения».
После долгой паузы послышался голос. За несколько секунд он становится более трезвым и жестким.
- Мне нужны деньги.
- Вот оно что! Вот зачем вы позвонили! Не соскучились, не наладить отношения, а просто нужны деньги! Вы просто хотите меня использовать, как всегда!
Отец говорит очень быстро, словно выплёвывает.
- Я влез в долги. Очень большие долги. Мне... Мне больше не к кому обратиться. Ну, пожалуйста... Мне просто нужна помощь. Я влез в долги, большие долги. Мне больше не к кому обратиться... Ты же мой сын... Ты должен помочь.
- Да как ты смеешь?! Ты звонишь мне спустя столько лет, после всего, что ты натворил, чтобы попросить помощи.
- Я твой отец!
- Ты не мой отец! Ты просто человек, который сломал мне жизнь! Ты бросил меня, забыл обо мне, а теперь звонишь, чтобы снова использовать? Ты... Ты просто ничтожество, Чэн. И знаете что? Я вам не дам ни копейки.
- Да как ты можешь так говорить? Послушай, Янсон, пожалуйста. Мне очень нужны эти деньги. Я ведь не так тебя воспитывал! И...
Квилин не стал продолжать этот цирк и просто сбросил вызов, швыряя телефон на деревянную поверхность. Послышались короткие гудки, но совсем поздно, и они закончились. В квартире вновь наступила мертвая тишина. Оглянувшись, стараясь найти новые детали в своей комнате, дабы отвлечься от наступающей тревоги, парень лишь почувствовал, как квартира становится тесной и давящей на душу.
Подойдя к окну, ничего не изменилось. Город, в котором он живет не первый десяток лет, был невероятно красив и нежен. Но сейчас студент не замечал этой красоты. Машины с шумом и визгом пролетали по трассе, оставляя за собой лишь короткие огоньки фар. Несколько зданий были оснащены подсветкой, которая не переставала работать даже утром. И оттого всегда оставалось ощущение, что город живет вечно, не засыпая. Хотя, в каком-то смысле, так и есть.
Оглядываясь по известным дворам, провожая взглядом прохожих до их подъездов и машин, Ян старался отвлечься, но обмануть самого себя не смог.
В его глазах появились первые слезы. Сжав веки со всей силы, соленые капли ручьем покатились по его щекам, оставляя чувство неприятного жжения. В голове всплывает картинка. Ему семь. Маленький, худой, стоит в углу грязной, пропахшей табаком и чем-то сладким, тошнотворным кухни. Перед ним - отец. Небритый, с красными, безумными глазами. Вокруг - шприцы, вата, какие-то мутные пузырьки. Запах... этот запах он не забудет никогда.
Маленький он тянет руки, захлебываясь слезами:
- Папа, не надо! Пожалуйста, папа, хватит!
Голос дрожит, срывается. Но отец не слышит. Он в другом мире. Мир, где нет сына, нет боли, нет ничего, кроме этой проклятой дозы. Мальчик видит, как отец ловким движением вводит иглу в вену. Кровь. Ярко-алая кровь, смешивающаяся с темно-красным героином в шприце. Его тошнит. Он закрывает глаза, но картинка стоит перед ним. Наркоманская игла, словно жало огромного насекомого, вонзается в плоть. Потом - тишина. Отец обмякает, сползает по стене. Мальчик боится подойти. Он знает: когда отец в таком состоянии, лучше не трогать. Но страх за отца сильнее. Он подползает, дергает за рукав грязной футболки.
- Папа? Пап!
Отец мычит что-то невнятное, глаза закатываются. А Янсон в панике. Он не знает, что делать. Хочется кричать, звать на помощь, но он боится. Боится, что придут чужие люди и заберут отца в отдел. А оттуда он точно не выйдет без последствий. Он искренне боялся, что останется совершенно один. Квилин сидит рядом с отцом, обхватив его руку своими маленькими ладошками, и плачет. Горько, безутешно, без понимания, почему он так поступает. Почему выбирает эту гадость вместо него.
Однако, когда парень вырос и стал понимать, что к чему, ситуация стала еще хуже. Отец без стеснения хранил в кухонном ящике таблетки и пробирки, будто это было чем-то естественным и нормальным. Казалось, что Чэн вовсе не боялся того, что сын может повторить его судьбу. Но Янсон так это оставить не мог. Он взрослел с каждым часом, ругался с отцом ежедневно, дрался, смывал его порошки в канализацию, но лучше от этого не стало. И в итоге он стал воровать деньги у собственного отца. Неизвестно, где отец брал столь неприличные суммы, хотя вероятно его увлечения все объясняют. Деля последний кусок хлеба, мучаясь от постоянного голода и страха, что полиция может в любой момент поймать его за перепродажей химии, эта ситуация казалась безопасней. И так продолжалось несколько месяцев, пока Квилина старшего не нашли в одной из забегаловок в полном опьянении. Его личность была на слуху, благодаря известной фамилии и достаточно престижной работе, которая была актуальна до рождения сына. И вот, долгие мучительные часы судов, и Янсон остался действительно один. В доме, где таких, как он, десятки. В этом обществе он ощущал себя так же одиноко и забыто.
Каждый свой день рождения он посвящал матери, а точнее, её смерти. Третьего октября раз в год парень давал совести сожрать себя полностью, пока его оболочка благополучно сбегала из детского дома через ворота. Чувства к матери были важнее. Важнее издевок и ругани старших руководителей, которые, по их словам, искали его по всем моргам.
Замёрзшее озеро, по словам отца, было любимым местом матери Янсона. В октябре лёд ещё был достаточно тонким, даже учитывая климат Сицилии, была огромная вероятность уйти под воду и умереть от того, что вода в твоих лёгких превратится в лёд. Но, лёжа на льду, словно это граница между сознанием и «после», на внутренние раны сами по себе накладывались швы и давали душе вздохнуть полной грудью.
- Привет, мам... - сорвалось с губ пятнадцатилетнего подростка.
- Сегодня ровно пятнадцать лет, как тебя не стало.
Несмотря на то, что Квилин считался «сильным полом», по его алым от мороза щекам потекли слезы, которые он некрасиво вытер кулаком.
- Сбежал. Надоело, - признался Квилин. - Надоело быть сиротой, надоело слышать «у тебя никого нет». А у меня есть ты. Ты всегда со мной, правда?
Но никто ему не ответил. Ледяной ветер без спроса гладил кожу, которая не была закрыта одеждой.
- Сколько себя помню, говорят, что я похож на тебя всем, что только имею. Как думаешь, они говорят правду?
Снова в ответ прозвучало лишь тягостное молчание. Снежная буря окутала Квилина, заставляя его невольно съежиться. Мелкие ледяные осколки густо усыпали его волосы, одежду и короткие ресницы, словно стремясь окончательно вписать его в свой ледяной пейзаж.
В сознании клубился хаос - вихрь невысказанных мыслей и чувств, адресованных Мадори. Ощущение всепоглощающего одиночества, невозможности быть услышанным и утешенным, давили слезы. Ежедневно он возносил молитвы за упокой души Квилины, благодаря высшие силы за дарованную ему жизнь, в глубине души терзаясь чувством недостойности. Он носил в себе её черты - волосы, глаза, зубы. Некоторые даже утверждали, что он унаследовал её душу. Подобные сравнения ранили его, словно покушаясь на его индивидуальность. Ведь он - самостоятельная, отличная от неё личность. Тоска по Мадори была всеобщей, и он не был исключением. Квилин не раз пытался изменить свою внешность: прибегал к окрашиванию волос, использованию линз и тональных средств, стремясь преобразить оболочку, но не душу.
Клуб болезненных воспоминаний, словно холодное железо клинка, прорезающее его грудь, сменился визгом летящей посуды и моментальным грохотом, свидетельствующим о разбитой керамике. Воспоминания о матери из-за звонка отца нарушили планку его психического спокойствия, что было весьма очевидным событием. Раз за разом стараясь унять боль и позабыть навсегда о существовании обоих личностей, наступала легкая эйфория, но совершенно не долгая. Около нескольких недель, пока вновь не произойдет что-то столь тягостное и болезненное, что заставит сердце заскрипеть.
Стараясь как можно быстрее унять страх и раздражение на людей, которые окружали его, к сожалению, не физически, а лишь морально, он взял с кухонного стола первый попавшийся чистый лист бумаги, между заметок по типу: «не забудь купить масло» или «заплатить за вай-фай!».
Нервно закурив, рука парня стала хаотично рисовать карандашом на листке бумаге, стараясь отвлечься. Пепел с конца сигареты сыплется на бумагу, смешиваясь с графитовыми штрихами. Кухня была в полумраке, лишь тусклый свет вытяжки выхватывает из темноты помятый лист и уставшее лицо. Дым сигареты медленно растворяется в воздухе, унося с собой обещание никогда не курить в квартире и не портить мебель.
Простой карандаш мечется по бумаге, оставляя за собой причудливые узоры, не имеющие ни начала, ни конца. Это не картина, не эскиз, а скорее крик души, запечатленный в хаотичных линиях. Он рисует то, что чувствует, то, что болит, то, что невозможно выразить словами. Завитушка, еще одна, еще... Дальше на листке бумаги появилось страшное лицо, кричащее в пустошь. Глаза были полные тьмы, рот был изувечен, а волосы лохматые, будто после страшной потасовки.
И лишь в этом хаотичном рисовании, в этой грустной медитации, парень нашел что-то очищающее для своего личного покоя.
«Возможно, именно так, через бессмысленные на первый взгляд действия, можно найти путь к исцелению и обрести покой в душе», - подумал студент, продолжая хаотично водить грифелем по бумаге.
И вскоре, когда одна за одной сигарета ушла из пачки, а упаковка чая грустно опустела, голова Яна моментально отяжелела, а веки будто налились свинцом, было решено и ясно - самый страшный эпизод в еженедельном горе был прожит.
Не успела голова студента и долететь до подушки, как сам он удовлетворенно засопел носом. Сновидения не приходили на протяжении нескольких часов, мучая голову парня черным бесконечным пространством, похожим на необычайный космос. Но вскоре в его сознании стали прорезаться краски, запахи и звуки.
Кровь стыла на деревянном полу операционной, застывая в причудливых узорах, напоминающих карту созвездий. Кейдзи, облаченный в окровавленный халат, нервно расхаживал по кабинету.
- Проклятая... Как она вообще сюда попала? - шипел он, запуская пальцы в пушистые волосы. Сей, его случайная подопытная, словно кость в горле. Остальные - послушные марионетки, но она... в её глазах плескалось что-то, что он не мог ни понять, ни сломить.
Он остановился перед полкой с реактивами, взгляд лихорадочно метался между склянками.
- Может, диссоциативные анестетики? Клофелин? Слишком грубо... Нужно что-то более... изящное. Может, если соединить бромизовал с гидроксибутиратом... усилить эффект добавлением малой дозы фентанила... тогда, возможно.
Он взял в руки пробирку с кристаллическим порошком.
- Бромизовал... C6H11BrN2O2. Снотворное, седативное, противосудорожное... но с устойчивостью Сей... ничтожно. - Он швырнул пробирку обратно, и она со звоном разбилась о стену, осыпав пол мелкими осколками.
- Все пойдет прахом... все пойдет прахом, - голос бессвязно повторял эту фразу раз за разом. В его голосе сквозила смесь отчаяния. Он был готов на всё, чтобы сохранить свой маленький ад под контролем.
Медик ещё очень долго метался, словно маятник. Пульсирующая боль в висках отдавалась эхом в пустых коридорах.
- Хлорпромазин... тиопентал натрия... недостаточно. Почему она сопротивляется? - бормотал он, разглядывая исписанные формулами листы.
Мари. Случайность, досадная помеха в его выверенной системе. Хоть он и любит её до глубины души, не менее того - ненавидит.
Тот схватил пробирку с мутно-зеленой жидкостью.
- Может, модифицировать фентанил? Добавить альфа-метилфентанил? Смешать с производными карфентанила? Нет, слишком грубо... - парень крепко сжал глаза. - Сей не дура. Не дура, но слабая... Наверняка ищет в сети, как противостоять.
Внезапно в голове что-то щелкнуло. Тот резко улыбнулся, хищно и холодно.
- Точно! Она ищет противоядие. Что-то, что снимет контроль. Прекрасно! Я дам ей это противоядие. Я создам его.
Он достал шприц, набрал прозрачную жидкость из другой пробирки. В кабинете от смешивания препаратов моментально вспыхнул неприятный едкий запах. Он не был похож ни на что, но дыхательные пути Кодзимы вынуждены быть готовы к подобным вещам. Более нескольких лет парень страдал от воспаления органов респираторной системы, но это никогда не мешало опытам и продолжению своих сетей. Казалось бы, если ты медик, то ты защищен от всех болячек и прочего? Фатальная ошибка. Любой организм медицинского персонала открыт всем вирусам и их источникам. И в частности, первые заболевания замечаются именно у врачей и их семей. И, разумеется, Кейдзи эта участь не обошла. Все его руки были в химических ожогах, глазные яблоки были нездорового оттенка, что не сказать о судьбе его внутренних органов. Он никогда не был любителем острых ощущений и представителем мазохизма, но судьба решила всё за него.
- Димедрол... скополамин... небольшая доза ропивакаина для имитации эффекта. Идеально, - еле внятно пробурчал парень.
Она будет думать, что победила, что нашла спасение. А он продолжит свои эксперименты, усилив контроль, доведя студентку до той точки, где она станет лишь оболочкой, инструментом в его руках. План - идеальный. На радостях медик решил не дожидаться утра и тут же побрел по коридорам больницы, ища того, кто поможет ему в новом опыте.
На его пути встретился Джош. Худощавый, с большими, испуганными карими глазами. Волосы короткие, тёмные, всегда взъерошенные. И он часто теребит одежду, что медик наблюдал и сейчас. У этого ребенка была своя уникальная особенность - чрезмерная покорность и страх осуждения. Джош делает всё, что ему говорят, даже если это противоречит его желаниям или инстинктам. Он боится разозлить взрослых, быть отвергнутым или наказанным. Кейдзи заметил это не сразу, но после нескольких месяцев работы осознал, что мальчик действительно готов на всё, дабы выглядеть лучше в глазах других.
По его словам, мальчишка вырос в неблагополучной семье, где физическое и эмоциональное насилие было обычным делом. Любое проявление непослушания каралось, поэтому он научился безоговорочно подчиняться.
Тратить время на выяснение - правдивая это информация или нет, парень не собирался. Так что полностью полагался на свою интуицию и качество работы.
- Здравствуйте... - промямлил мальчик, сжимая короткими пальцами края футболки. Внешний вид одежды был плачевным, но изменить это было уже невозможно.
- Привет! - ярко воскликнул медик, взъерошивая волосы своего пациента. - Мне нужна твоя помощь.
Бледные губы Джоша моментально сложились в тонкую полосочку. Да, внешне он старался показаться сильным и смелым, но его глаза... они выдавали и говорили за него слишком много. Не дожидаясь ответа, Кодзима схватил бедолагу за руку и, усадив на кушетку, приступил к поискам нужного оборудования.
Пробирки одна за одной, которые звенели в его руках, вызывали ужас, как и длинные иглы для инъекций. В комнате очень неприятно пахло, особенно на кушетке. То ли это сознание парня било тревогу, вызывая физические факторы, то ли действительно эта кушетка пропиталась слезами, потом и кровью настолько, что выкинуть её было бы наилучшим решением. Бледные губы Джоша моментально сложились в тонкую полосочку. Да, внешне он старался показаться сильным и смелым, но его глаза... они выдавали и говорили за него слишком много. Не дожидаясь ответа, Кодзима схватил бедолагу за руку и, усадив на кушетку, приступил к поискам нужного оборудования.
Внутри тела бушевал ураган. Холодные липкие волны страха накатывали одна за другой, парализуя волю. Каждый скрип половиц под ногами Кодзимы, каждый лязг металла, каждый вздох эхом отдавался в голове, усиливая панику. Он старался не смотреть на инструменты, но взгляд предательски скользил к блестящим стальным поверхностям. Иглы. Боже, эти иглы казались огромными, словно кинжалы. Джош сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. Он попытался расслабиться, откинуться на спинку кушетки, но её жесткая, пропитанная неизвестно чем поверхность лишь усиливала дискомфорт.
- Если тебе страшно, я могу позвать другого желающего, - упрекнул его Кейдзи.
- Нет, - шикнул он. - Не надо. Мне не сложно.
- Уверен? - спросил медик, изучая каждый миллиметр его перепуганных глаз. - Выглядишь неважно.
- Я в норме.
«Не показывать страх, не показывать страх», - повторял он, словно мантру. Получалось плохо. Руки дрожали, сердце колотилось как бешеное. Он чувствовал, как по спине струится холодный пот. Изо всех сил стараясь держать лицо, Джош уставился в потолок, надеясь, что Кодзима не заметит его состояния. Но он знал, что это тщетно.
- Судьба - это жестокий жребий, который мы не можем изменить. - максимально равнодушно сказал Кейдзи, продолжая рыться в ящиках.
Увидев боковым зрением белое приближающееся пятно, мальчик мужественно закатил рукав правой руки, стараясь расслабить конечность.
- На правой руке у меня вены лучше, - решил поумничать он.
На самом деле он понятия не имел, что такое «хорошие вены», и был бы рад не знать истину этого понятия до своей смерти. С детства он мечтал стать библиотекарем, представляя, как до конца своих дней работает в тихом, укромном и пыльном месте. Огромные шкафы книг и тишина, которая нарушается лишь шепотом посетителей. Его не пугала пустота и тишина работы, маленькая заработная плата и прочее, на что смотрят взрослые в первую очередь. С самого первого дня проживания в детском доме он жаждал одного - свободы.
- Вообще-то на левой, - поспешил упрекнуть его Кейдзи, пока пациент витал в облаках.
Не успел младший что-либо сказать, как его левую руку моментально перехватили и ввели длинную иглу внутрь вены. Каждая клеточка его тела ощущала раствор, который поглощал рассудок, жизненную энергию и свет - единственный свет в его жизни.
Последующие часы в лаборатории для Джоша были хуже, чем смерть. Это походило на бесчеловечную пытку. Кейдзи изматывал бедолагу как мог. Минуты этих мучений тянулись бесконечно долго и больно, доказывая медику его правоту и величие. Разработка действительно работала так, как должна была.
Джош лежал на кушетке, измотанный и опустошенный. Тело ныло от многочисленных инъекций и манипуляций. В голове гудело, а в глазах плясали разноцветные пятна. Он чувствовал себя выжатым лимоном, от которого не осталось ни капли сока. Кодзима стоял рядом, наблюдая за ним с каким-то странным, не читаемым выражением лица.
Джош не мог понять, что тот думает. Радуется ли он своему успеху или же испытывает хоть каплю сожаления, глядя на его страдания?
Тишина в комнате давила на уши. Лишь изредка доносилось тихое бульканье из колб и пробирок, стоявших на столе. Мальчик попытался пошевелиться, но тело не слушалось. Он чувствовал себя парализованным, запертым в собственном теле. Мысли путались, как клубок ниток. Он пытался вспомнить, о чем мечтал еще несколько часов назад. Библиотека, тишина, книги... Все это казалось далеким и нереальным. Сейчас его мир сузился до размеров этой проклятой кушетки и фигуры Кодзимы, нависшей над ним.
Внезапно Кодзима наклонился и что-то сказал. Джош не сразу разобрал слова. Голос звучал приглушенно, словно издалека.
- Все кончено, - произнес Кодзима. - Можешь идти.
Джош попытался подняться, но ноги подкосились. Он чуть не упал, но Кодзима вовремя подхватил его.
- Осторожнее, - сказал он. - Ты еще слаб.
Это было более чем ожидаемо, и в конце концов Кодзима помог ему дойти до двери и вытолкнул в коридор. Джош оглянулся. Лаборатория осталась позади, но сил и здоровья не оставалось вовсе.
Сознание возвращалось к Яну мучительно, словно сквозь вату. Голова раскалывалась, во рту была пустыня от количества скуренного табака, а в груди - клубок из свинцовой тяжести и ноющей тоски. Он открыл глаза и уставился в мутное декабрьское небо за окном. Комната была погружена в полумрак, сквозь щель неплотно задернутых штор пробивался тусклый свет, едва освещавший убогую обстановку. Вчерашний звонок отца эхом отдавался в голове. Голос, который он не слышал больше десяти лет, голос, который когда-то был для него всем, а потом стал причиной его кошмаров. И снова ему нужны были только деньги. Никакой теплоты, никакого сожаления, только холодный расчет. Это было как удар под дых.
Он сел на кровати, чувствуя, как внутри нарастает дрожь. Пачка сигарет на прикроватной тумбочке почти опустела. Вчера студент курил одну за другой, пытаясь хоть как-то унять эту разъедающую изнутри боль. В кухне его ждала картина похуже: осколки посуды, усеявшие пол, словно напоминание о вчерашнем взрыве эмоций. Он сам разбил тарелки в приступе бессильной ярости.
Но мысль о ней пронзила его, словно ледяной нож. Сей. От нее давно не было вестей. Не отвечала на звонки, не писала. Его вновь охватила ледяная паника. Если она пропадет, как тогда, он не выдержит. Снова эти поиски, эти бессонные ночи, этот страх, что его парализует.
Потратив на сборы и какой-никакой уход жалкие минуты, в последний момент он вскочил, накинул куртку и выбежал из квартиры. За окном стояла зима, холодная и безжалостная, как и его собственная жизнь. Ему нужно к ней - в общежитие. Увидеть, убедиться, что с ней все в порядке. Иначе он сойдет с ума. Нервы были на пределе. Он чувствовал, как подступает истерика, но он должен держаться. Если не он, то никто.