Два
- Я не знаю, что делать, - мать заламывала руки, глядя на доктора. Я спокойно сидела на диване, глядя перед собой. Я не понимала, что ее так напугала и почему этот мужик в белом капает ей душно и сладко пахнущее лекарство в стакан с водой. Мать выпивает его залпом, и со стуком ставит стакан на стол. Ее рука неловко дергается, и стакан разлетается вдребезги, падая на пол. Этот звук, звонкий и жалобный, эхом отскакивает в моей голове. Что-то словно разлетается вдребезги, руки начинают зудеть, кончики пальцев покалывают так, что хочется выть. Я молча встаю и иду в комнату. Мольберт стоит у окна. Я не закончила картину. Она уже не интересна, я не чувствую ее. Она умерла, так и не родившись. Выкидываю прочь ненужный холст, подвязываю волосы, беру кисти и краски. Холст начинает оживать. Я ничего не слышу. Я ничего не чувствую. Только звонкий и жалобный звук эхом носится в голове, а перед глазами – брызги стекла. Рука двигается быстро, резко, вдруг переходя на плавные, почти ласковые движения. Я вспоминаю о том, что нужно дышать только тогда, когда начинаю задыхаться. Не знаю, сколько я здесь стою. Минуту, час, день…год. Я хочу убрать из головы этот звон, это раздражающее эхо, оно должно уйти…сюда.
Последний штрих и я, словно очнувшись, обвожу глазами комнату. За окном абсолютно темно. В комнате ярко горит лампа, наверно, мама включила. Я улыбнулась, и устало отложила кисть.
- Маааам, я закончила. Хочешь посмотреть?
Торопливые шаги по коридору. Но почему их так…много? Я хмурюсь, когда дверь в комнату отворяется. Мама, а следом за ней – доктор. Правда, уже без халата, с тревожным выражением на лице и…моими рисунками в руках.
- Давно вы рисуете? – поинтересовался он, подходя к мольберту.
- Нет, - я отвечаю ровно, стараясь подавить раздражение.
- Что это? – спросил он, кивая на холст.
Я повернулась, осматривая, наконец, свою работу. Он не видит? Я не понимаю…. Вглядываюсь внимательней. Все же очевидно, разве нет? Фон вышел черный, с красными мазками. Посередине – белый фонтан осколков от разбившегося вдребезги стакана.
- А вы как думаете?
- Это… Это разбитый стакан, верно?
Я удивленно вытаращилась на него. Он понял?
-Верно.
- Я словно слышу этот звук, - тихо произнес доктор. – Вы нарисовали…звук.
Я пожимаю плечами. Главное, что этого больше нет в моей голове.
- Елена, скажите, - он осторожно приблизился ко мне, - эти рисунки…. Вы помните их?- Он протянул мне листы. Красный фон, резкие, хаотичные мазки, ломанные линии, черные вихри, пятна, пятна, вспышки… Я не посмела тронуть эти листы. Мне казалось, что если я возьму их, все это вернется. Я только киваю, не понимая, что ему нужно.
- Послушайте, - он присел и похлопал по стулу напротив. Я села.- Я знаю, что то, что вы пережили – ужасно. Вам всего 15, но…. Это нужно отпустить. Нужно жить дальше. Ваша мать очень переживает, что вы так замкнулись в себе. Ваша живопись…она…настоящая. Вы – талант, невероятный талант, но то, что нарисовано здесь, - он тряхнул листами, - пугает. Тот мужчина…сделал вам больно. Он наказан. Сурово наказан. Примите это.
Я понимала, о чем он говорит. Тот человек… Он перевернул мою жизнь, поломал ее на куски, сравнял с землей, когда лишил меня девственности в каком-то грязном закоулке. Что мне до его наказания? То, что чувствовала я тогда, разрывало на части. Месяц в больнице, постоянные приемы и консультации психолога… Мелочи. По сравнению с тем, какими глазами смотрела на меня мать. Слезящиеся, полные горя, сочувствия и…жалости. Брезгливые или жалостливые взгляды одноклассников, шепотки за спиной… Они оседали во мне пылью, стучали в висках эхом, давили, давили, давили. Каждый вечер, приходя со школы, я долго стояла под душем, мечтая смыть с себя это пыль, заглушить голоса, унять боль. Я запоем читала книги, погружаясь в их теплый мир. А потом…потом я начала рисовать. Как-то бездумно, неумело, выплескивая на холст свои мысли и чувства. Хаотичные, мрачные, отчаянные, я рисовала, рисовала отчаянно, со слезами, с криками, я рвала холст или податливую бумагу, я резала кистью чистый фон, и чувствовала, как все уходит. Прочь. Прочь. Туда, на холст, на бумагу, красками, мазками, уйди, уйди!! И оно уходило. Я прятала рисунки, чтобы потом сжечь. С прошлым. Навсегда. Пока их не нашла мама. Она ужаснулась. Она плакала, прижимая меня к себе, она пила лекарства, а я не понимала. Я не чувствовала ничего. Почему она так плачет? Все уже нормально. Я вернулась в норму. Так же учусь, так же гуляю, читаю, рисую. Она привела доктора. Зачем? Зачем он сует мне под нос то, что следовало сжечь и забыть?
- Эти рисунки…нужно сжечь. Я не буду больше об этом говорить. Возьмите их и сожгите.
Доктор молча встал, кивнул и ушел. Матери в комнате не было. Когда она вышла? Я уснула там, где сидела.
А потом…потом мама делала все, чтобы я снова стала собой. Я закончила школу, переехала в другой город. Стала собой прежней и бросила рисовать. Потому, что мне было нечего рисовать. Я не чувствовала ничего. К счастью.
***
Я смотрела на холст и недоумевала. Когда я умудрилась начать рисовать? За окном было почти темно, пришлось включить свет и задернуть шторы. Было жутко жарко в свитере, он был заляпан краской, комнате витал ее душный запах. Я стянула одежду, оставаясь в одном нижнем белье, открыла форточку и рассмотрела то, что вышло из-под руки. Фон снова красный. Его яркий цвет резал глаза. Оранжевые, алые, белые и черные мазки сходились в центре, распускаясь лилией, лепестки которой превращались в птиц, огненных, с черными клювами и глазами. Они кружились в вихре, расправив крылья, раскрыв клювы в немом крике. Мне стало жутко. Накрыв творение тканью, я пошла в душ. Нужно отдышаться. А завтра...сжечь это и больше не думать.
***
Я проснулась поздно утром абсолютно уставшей. Голова была тяжелой, а тело словно свинцовым. Синий полумрак в комнате раздражал, поэтому пришлось встать и раздвинуть шторы. Солнечный свет обжег глаза, заставив поморщиться. Вздохнув, я направилась в ванную. Проходя мимо зала, взгляд упал на накрытый тканью мольберт и по спине пробежал холодок. Что со мной?... Приведя себя в порядок, выпила кофе и, забрав картину, вышла из дома. За домом был небольшой пустырь – отличное место для костра! Мне было страшно. И не понятно. Я боялась себя. Уже на подходе меня окликнул звонкий голос: «Елена!». Я оглянулась. Ко мне быстрым шагом приближалась моя подружка.
- Ты куда собралась? – Она резко затормозила, с любопытством глядя на сверток в руках. – Что там у тебя?
- Да так…мусор хочу сжечь, - улыбнулась я.
- Что-то ты мне не нравишься,- прищурилась она. – Бледная, синяки вон под глазами… Ты здорова?
- Вполне, просто не выспалась.
Порыв ветра взметнул в воздух дорожную пыль, растрепав волосы и едва не сорвав ткань с картины. Я откинула попавшие в рот волосы и придержала ткань, но подруга, видимо, заметила краску…
- А ну-ка покажи, что там за мусор, - бесцеремонно вырвав из рук сверток, она развернула его. Ее голубые глаза расширились от удивления. Она смотрела то на меня, то на картину, и наконец сказала: - Это…ты нарисовала?
Оставалось только кивнуть. Я почувствовала, как кровь прилила к щекам.
- Ты сдурела это сжигать??? Нет, ты серьезно? – казалось, ее крик слышит вся улица.
- Тише, Насть, не ори, - я взяла ее под руку, и мы пошли в сторону дома.
- Если тебе это не нужно, я заберу, - безапелляционно заявила она, присаживаясь на стул в кухне и рассматривая картину на свету. – Знаешь, сейчас в городе выставка проходит, думаю, стоит отправить эту картину туда.
- Тебе действительно так нравится? – удивилась я, разливая чай.
- Она… немного тревожная, но такая…реалистичная что ли? Думаю, на нее найдутся ценители.
- Тогда забирай ее, мне она не нужна. Делай с ней, что пожелаешь.
В комнате повисла тишина. Кружка тихо звякнула о стол, и этот звук словно повис в воздухе. Я смотрела, как от горячего чая поднимается пар, и думала о том, что, если бы мама узнала об этой картине, не миновать бы мне новой встречи с Романовым Игорем Николаевичем…. Вот уж чего чего, а новых визитов к психологу совсем не хотелось.
- Здесь нет твоих инициалов, - наконец сказала Настя, отчего я вздрогнула и подняла на нее глаза. Она задумчиво смотрела на меня, словно поняла что-то. – Напиши их.
Пришлось встать и отправиться за краской и кистью. Начертав две буквы, я отложила картину высыхать и принялась за чай. Мы молчали.
Настя осталась со мной до вечера. Мы прибрались в доме, посмотрели фильм, она упросила меня порисовать с ней. Правда, краски я отказалась брать в руки, но с карандашами мы повеселились, так что к концу дня я была абсолютно довольной. Уже за калиткой, сжимая в руках сверток, Настя вдруг сказала: «Ты можешь мне верить», и, махнув, ушла, оставив меня в замешательстве.
***
Новый, и последний, семестр начался обыденно. Настолько, что от скуки сводило зубы. Мы с одногруппниками улыбались друг другу, интересовались, как прошли каникулы. В учебной комнате витал смех, кто-то принес печенье, ребята купили сок, и мы в перерыве устроили «чаепитие». Я больше не чувствовала тревоги. Мольберт снова пылился за шкафом вместе с красками и кисточками, и от этой мысли становилось тепло. Настя ни словом не обмолвилась о судьбе моего подарка, да и я молчала. Какая теперь разница?
***
Настя позвонила в конце недели, и возвестила радостным голосом, что у нее сюрприз для меня. Мы договорились встретиться в торговом центре в пять. В назначенное время я стояла у входа, потягивая из стаканчика колу. День выдался удивительно теплый, в воздухе чувствовалось скорое приближение весны, и вечер тоже радовал теплом. На улице было много народа, парочки, шумные компании на лавочках. Где-то играла музыка, гвалт и смех витали в теплеющем воздухе, прерываемые гудением машин, визгом шин. Я люблю этот город. Его людей, улицы, дома. Это вечное движение, этот гул и тяжелый воздух. Здесь кипит жизнь, здесь люди радуются, смеются, торопятся, живут. Из размышлений меня вывел звонкий голос:
- Ну что стоишь, как статУя, у которой нету рук? – Настя улыбалась во все тридцать два. Видимо, она была очень довольна чем-то.
- И тебе привет, - улыбнулась я. Подруга нетерпеливо схватила меня за руку и потащила в торговый центр.
- Настя, остановись, я не успеваю! – Уже не раз споткнувшись, взмолилась я.
- Шевелись!
Мы поднялись по эскалатору на третий этаж. Я удивленно заморгала: он весь был занят картинами. Маленькие, не больше записной книжки, большие, в традиционной манере, абстракции…. Они смотрели со стен, на меня нахлынуло странное чувство, будто я попала в зал, набитый людьми. В галерее было пусто, за исключением пары с противоположной стороны, девушки и двоих мужчин. Стук настиных каблуков эхом отлетал от стен, когда она торопливо огибала галерею по кругу, и затих, когда, остановившись в дальнем конце, она помахала мне рукой. Я подошла к ней.
- Насть, ну в чем дело?
Подруга молча развернула меня к стене. С удивлением я увидела на ней свою картину в красивой резной раме.
- Если ее купят, переведу деньги в детский дом! – улыбнулась подруга. – Ты же не против?
- Она твоя, и ты можешь делать с ней все, что пожелаешь, - равнодушно ответила я, разглядывая соседние картины. Натюрморт с яблоками и рябиной, ваза с охапкой сирени, лесной пейзаж….
- У вас изменился почерк, - я дернулась от неожиданности и оглянулась. Позади меня стоял мужчина. Высокий, в очках, его черные волосы уже тронула седина. Он смотрел на мою картину с какой-то грустью и…тревогой? Меня осенило догадкой:
- Игорь Николаевич??
- Здравствуй, Елена, - улыбнулся врач. – Как поживаешь?
- Отлично поживаю. Как все.
Он внимательно взглянул на меня поверх очков, видимо поняв, что я имела ввиду.
- Это хорошо. – Он снова взглянул на картину. – Давно ты рисуешь?
- Это…разовое мероприятие. Подарок для подруги.
- Представляете, она хотела это сжечь! – Настя бесцеремонно влезла в разговор. Я чувствовала, как во мне поднимается гнев, раздражение и…тревога. А что если Игорь Николаевич что-то поймет? Что тогда? Опять эти задушевные беседы, лекарства и прочие прелести?
- Я рад, что вы спасли этот шедевр, - улыбнулся Игорь Николаевич, пресекая попытки Насти продолжить разговор. Порывшись в портфеле, мужчина достал визитку и незаметно протянул мне. Я, помедлив, взяла плотный листок, показавшийся мне ледяным. – Всего доброго.
- До свидания, Игорь Николаевич, - тихо ответила я, комкая в кармане визитку.
***
К моему удивлению, рисование стало моей потребностью. Я перестала воспринимать это как что-то опасное, жуткое, и вечерами, после учебы, с удовольствием брала кисти в руки. Настя уговорила меня нарисовать несколько картин на конкурс в институте, и с радостью помогала с выбором сюжета. С Михаилом Романовичем мы стали пересекаться в комнате для художников, в выходной. Мне нравилось там работать, так как освещение в помещении было не в пример лучше, чем дома, да и тихая, спокойная атмосфера, с пропитанным краской воздухом оставляла в душе приятное тепло. Мы стали общаться. О любимых художниках, о том, откуда черпаем вдохновение и других, ничего не значащих вещах. Иногда он подвозил меня до дома, улыбаясь, махал рукой и уезжал, а я шла и рисовала…золотом и акварелью. Я все чаще видела его в своих картинах. Те, что рисовались мной после таких встреч, я прятала в шкаф, мне казалось, что взглянув на них, они поймут, кто скрывается за этим золотым закатом или хаотичными, нежными мазками.
***
- Ты влюбилась? – однажды спросила меня подруга, когда мы шли по коридору на очередную скучную лекцию.
- С чего ты взяла? – как можно равнодушнее поинтересовалась я.
- Ты выглядишь по-другому, все время ищешь кого-то взглядом, ты рисуешь по-другому.
- Тебе показалось, - отмахнулась я, заходя в аудиторию.
- Да ладно? Ну-ка признавайся! – она села и выжидающе уставилась на меня своими карими глазами.
- Ты что, в инквизиторы заделалась? – шутливо крестя ее, спросила я. Она испуганно отпрянула, отмахиваясь руками и закрываясь от «крещения».
- Ой, ой, ой!
- Я тебя сейчас и святой водой оболью! – пригрозила я, доставая из сумки бутылку «Колы».
- Только попробуй! – засмеялась она. Мы начали шутливо переругиваться, но веселье пришлось прервать, когда в аудитории появился лектор.
Пока он что-то монотонно бубнил, я обдумывала ее слова. Неужели, я влюбилась? Нет, этого не может быть!
***
Но спустя время я начала осознавать это странное чувство. Ожидание? Каждый раз, вставая утром и собираясь в университет, я старалась одеться получше, старательно наносила макияж. Я шла, и надеялась увидеть его, хоть мельком. И я видела его. Сегодня он прошел по коридору, беседуя с молодой преподавательницей, а вчера он выходил из университета в сопровождении девушки из другого факультета. Они о чем-то беседовали, не прекращая улыбаться. Тогда, впервые, я почувствовала обратную сторону влюбленности. Эта тихая, давящая, ненавязчивая боль и…тоска? Мне были непривычны эти чувства, но я знала, как от них избавиться. Я рисовала, и все уходило. Краски и кисти вырывали из моей души гнетущие меня мысли и чувства, а бумага…бумага все стерпит.
***
Я хотела его видеть. Хоть на минуту, всегда. Я проходила мимо его кабинета и сожалела о том, что у меня нет повода зайти, открыть эту чертову дверь! Моей радостью стали выходные, когда мы виделись с ним, говорили. Это приносило мне радость и облегчение. Когда он не приходил, я чувствовала, как тревожный звоночек бьется где-то там, внутри, но осознание, что между нами ничего не возможно доставляло мне удовлетворение, и звоночек затихал. Я нашла его страницу в соцсети, и заходила, когда он был он-лайн, надеясь, что… что? Я не знаю, на что я надеялась. Но это вошло в мою жизнь, а я не хотела от этого избавляться. Я чувствовала, что могу все. Я не боялась, не боялась мечтать, рисовать, жить.
Но все поменялось.
***
В тот день, ясный и теплый, наконец открыли выставку. Толпы студентов, преподавателей и просто заинтересованных людей ходили по залу, разглядывая картины. Он тоже был здесь. В постой зеленой рубашке и джинсах, со слегка растрепанными волосами. Он был прекрасен. Его картины тоже были здесь, и они имели успех. То и дело к нему кто-то подходил, что-то говорил. Девушки, кокетливо улыбаясь, засыпали его «умными» вопросами, заливаясь звонким смехом. Он улыбался. А мне хотелось, безумно хотелось подойти к нему.
- Ваши работы имеют успех, - улыбнулась я, все же подойдя к Михаилу.
- И ваши тоже, - улыбнулся он в ответ.
- И это удивительно. В них нет ничего особенного, - пожала плечами.
- Они другие, - Михаил посмотрел на меня поверх очков. – Словно вы рисовали нехотя.
- Это просто картины для выставки. Меня уговорила подруга.
- Что ж, у вас хорошая подруга. И картины.
Я улыбнулась. Мне хотелось бы испытать восторг, радость от того, что он оценил мои работы, но я чувствовала лишь удовольствие, растекавшееся по телу.
- Раз такое дело, почему бы нам не отметить это? – бодро предложил он. – Я знаю отличное кафе.
Не знаю, что произошло тогда. Почему захотелось снять те рамки, которые я так упорно выставляла. Может, хотелось побыть с ним еще немного? Я кивнула и он, улыбнувшись, пошел к выходу.
***
Кафе и правда оказалось уютным и милым. Терпкое вино согревало изнутри, а мы говорили ни о чем, смеялись, шутили. Обсуждали картины и присутствовавших на выставке людей. Он показывал что-то забавное на телефоне, и иногда его теплые пальцы касались моей холодной руки. В этом прикосновении для меня было что-то смущающее, восторженное, легкое, как пузырьки шампанского и такое же колючее. Это то, что должно было быть. Штрихи, которые совсем незаметны, но делают картину полной и яркой. И большего не надо, не надо, пожалуйста.
***
Голова немного кружилась от выпитого, а на город уже мягко опустился вечер. Мы поймали такси, Михаил поехал провожать меня до дома. Мерный шум авто и теплые огни вечернего города убаюкали меня, я задремала. Проснулась я от ощущения прохлады. Открыв глаза, я не могла понять, где нахожусь. Комната была совершенно не знакомой, а сама я лежала на широкой двуспальной кровати абсолютно раздетая. От этой мысли я резко села, вызвав головокружение, и судорожно попыталась найти хоть что-то, чтобы прикрыться. Страха не было, только недоумение и растерянность. Он пришел позже. Вместе с Михаилом, который вошел в комнату, расстегивая одной рукой рубашку, а другой держа телефон.
- Что происходит? – я сжалась, стараясь прикрыться.
- О, все нормально, - небрежно ответил он, отрываясь от телефона и взглянув на меня.
- Я не понимаю, что… - мне не дали договорить. Быстрым движением он подошел ко мне и заткнул рот поцелуем. Остатки вина в голове сделали свое дело, и я с легкостью ответила ему. Тишину прорезал тихий щелчок, за ним еще один. Он отстранился, довольно улыбаясь, разглядывая фото в телефоне.
- Ну вот, я выиграл пари, - улыбнулся он.
Я была в растерянности. О каком пари он говорит, зачем он фотографировал нас??
- Видишь ли, мы поспорили с товарищем на большую сумму денег, что за время преподавания в университете я наберу 100 подобных фото. Но, когда я рассказал ему о тебе, он повысил ставку вдвое. Этот наивный чудак думал, что мне не удастся затащить тебя в постель, - хмыкнул он.
- Вы меня напоили специально…
- Не можешь победить честно – просто победи, - Михаил стянул с себя рубашку и взялся за ремень на брюках. – Ну а сейчас посмотрим, чего ты стоишь.
Мне не было страшно. Это был ступор, серая масса, опутавшая мысли и тело. Я не плакала, не реагировала на его движения, я не чувствовала ничего. Словно ничего не происходит, ничего нет. Он делал все, что хотел и как хотел. Я была марионеткой, безвольной, глупой куклой без слез, без чувств. Мой мир осыпался по кусочкам с каждым его прикосновением, разлетался в дребезги с каждым движением и таял в полумраке комнаты. Он отпустил меня утром, позволив принять душ и одеться. Сам довез до дома и, издеваясь, чмокнул на прощание в опухшие губы.
***
Я не пошла на учебу в следующие два дня, написав Насте, что приболела. Все тело ныло, в голове стоял туман. Выполняла на автомате все необходимые дела, ходила в магазин, смотрела телевизор. Ничего не произошло. Все в порядке.
***
На учебу пришлось вернуться. Близились последние экзамены, а там и диплом. Учеба шла своим чередом, но я не видела ничего. Не слышала ничего. И ничего не чувствовала. Учебники не заставляли меня думать, все словно само затекало в голову и оставалось там, поэтому когда подошло время экзаменов, я сдала их на отлично.
***
Весна незаметно перешла в лето. Я шла по вечерним улицам домой, обходя прохожих и, неожиданно для себя свернула в тот торговый центр, где впервые выставлялась моя картина. Выставка уже закрылась, а потому этажи пустовали. Запах краски и дерева не тревожил душу. Пусто. Тихо. Знакомо. Дома все так же тихо.
Я зашла, быстро включив свет во всех комнатах. Полумрак заставлял меня беспокоиться, даже спала я при включенном свете. В углу мольберт, на нем холст. Как во сне, я подошла к ним, взяла в руки кисть, выдавила на палитру краски и замерла. Я не знала, что рисовать. Впервые я не могла сделать первый мазок. Рука задрожала, кисть окрашенным кончиком прочертила тонкую, длинную, рваную линию. В голове что-то вспыхнуло, разлетелось на мелкие кусочки, грудь пронзило такой болью, что я упала на колени, выронив кисть. Краски размазались по ковру, кисть бесшумно упала рядом, а я смотрела на свои дрожащие руки: я не могу рисовать. Я не могу рисовать. Я не могу…. Не могу…. Слезы потекли по щекам, обжигая каленным железом. Я прижимала руки к лицу, закрываясь от проносящихся перед глазами картин, но дрожащие пальцы только царапали кожу. Я закричала. Я закричала, заглушая эти звуки, звуки в моей голове. Они гудели, они неслись, они пронзали. Меня разрывало, я видела, видела своими глазами, в отражении воды, как трескается и рассыпается мое бледное лицо, расчерченное кровоточащими царапинами. Мои внутренности словно распирало, словно душа рвалась из тела, но эту боль было не унять. Я царапала руки, по ним текли струйки крови, но боль не утихала, она сидела внутри. Почему…почему телу не больно, почему оно не может заглушить эту боль? Почему я не могу отпустить ее? Неужели бумага не стерпит? Почему? Почему так больно? Не надо! Не надо!... Не надо, пожалуйста….
Я успокоилась утром. Голос пропал, тело жгло и саднило, но это меня мало волновало. Отмывшись под душем, я яростно вытерла кожу, пока ее не стало жечь огнем. Это не помогало. Ничего не помогало. Что бы я не делала, все было без толку.
И тогда я позвонила Игорю Николаевичу.
- Алло?
- Я не могу рисовать, - тихо сказала я.
- Елена? Что случилось? – взволнованно ответили мне на том конце провода.
- Я не могу рисовать, - повторила я.
Пауза затянулась, казалось, навечно. Наконец доктор ответил:
- Я приеду. Где вы живете?
- Не нужно. Я не могу рисовать.
- Вы должны, Елена, понимаете? Вы должны нарисовать то, что с вами происходит! Понимаете? – в его голосе явно сквозило беспокойство.
- Хорошо. Спасибо. – Я положила трубку, понимая, что помощи ждать неоткуда.
***
Мир, с его кипящей жизнью, потерял для меня цвет. Но я нашла его в смерти. Ее холодная, безразличная, вечная красота стала моим спасением. Я могла часами разглядывать картины, картинки, фото посвященные этому. Мне нравился этот холодный красивый мир. Я представляла бледную, холодную кожу заснувших вечным сном, ее гладкость. Недвижимое дыханием и суетой тело, в розовых лепестках, или черный шелк волос прекрасной девушки, тихо почивающей на оббитом бархате ложе. Эти мысли не давали мне покоя. Смотря в зеркало, я видела себя, прекрасную, спокойную, недвижимую. Без боли, без радости, только покой и застывшая красота. Но этот образ сменялся другим. Он, красивый, недвижимый. Золото его глаз останется в вечности, как память, как сон, сладкий, предрассветный, когда не хочется просыпаться, до которого нельзя дотронуться, только смотреть и…помнить.
***
Мне пришлось потрудиться, чтобы достать желаемое, но еще труднее было ждать. Все тело словно ныло от нетерпения, я просыпалась в холодном поту, раз за разом подходя к мольберту и занося над ним кисть, но…. Мне нужно было время, чтобы подумать.
***
Стоял теплый день. Солнце нещадно палило землю, а я шла по раскаленному асфальту в университет, за дипломом. Я не могла даже осознать значимость церемонии вручения этого документа, ведь в зале сидел он. Мне казалось, что он насмешливо смотрит на меня, когда я, сжимая в руках заветную вещь, спускалась со сцены. Проходя мимо него, я взглянула в красивые золотые глаза. Прощай.
***
Ночь, теплая, сверкающая огнями, наполненная звуками и мыслями, наполненная жизнью, льющейся из окон домов. Эта жизнь била мне по нервам, раздражая и разжигая злость. Я стояла возле большого дома, с такими же светящимися окнами, как в сотнях других домов. Калитка оказалась не заперта, я тихо вошла во двор и так же тихо открыла входную дверь. В доме играла спокойная музыка: где-то в дальней комнате шумел компьютер. Я разулась и тихо прошла по коридору, заглянув в приоткрытую дверь справа. Это была спальня. Большая кровать, застеленная белоснежными простынями, на которых спал он. Простая футболка и темные джинсы. Как…просто. Жаль. Мне даже не пришлось подкрадываться. Он проснулся, стоило мне приглушить в комнате свет. Михаил резко подскочил на кровати, непонимающе оглядываясь.
- Кто здесь?
- Я пришла посмотреть, чего вы стоите.
Даже в полумраке комнаты я могла разглядеть его ошеломленное лицо.
- Елена? Как ты сюда вошла? Что тебе нужно?
- Не бойтесь, - я осторожно вытащила из волос длинную острую шпильку, обмотанную тканью. – Просто… мне нужно дорисовать картину.
Я залезла на кровать, садясь сверху на мужчину, касаясь его губ своими губами, скидывая рукой в мягких перчатках ткань со шпильки, обнажая ее. Он все еще ничего не понимал. И вряд ли что-то поймет. Шпилька легко проколола кожу за ухом. Тихий, едва слышимый хруст эхом разнесся в моей голове. Его глаза удивленно расширились. Я улыбалась, глядя, как золото мутнеет, слыша, как дыхание судорожно пытается вырваться из легких, а сердце обреченно колотится о грудную клетку. Его тело мягко осело на простыни, слегка дернувшись, и застыло. Он спал. Такой красивый, такой настоящий. Я легко коснулась все еще теплой руки перчаткой. Боль отступила.
***
Ушла я так же тихо и незаметно. Вернувшись домой, первым делом подошла к мольберту и сделала первый штрих. Я рисовала до рассвета и заснула прямо на ковре, улыбаясь. Наутро я собрала вещи, написала подруге письмо, сняв со счета все деньги и положив письмо в почтовый ящик подруги вместе с ключами от дома, направилась на вокзал. День дышал теплом и светом, люди куда-то спешили, о чем-то говорили, о чем-то мечтали, а я, слушая стук колес, уезжала в новую жизнь.
P.S.
– Тело преподавателя одного из престижнейших ВУЗов России найдено у него дома. По оценке судмедэкспертов, он был убит около 4 дней назад. Подозреваемый - его товарищ, который дал признательные показания. Он сообщил, что должен был убитому большую сумму денег, в связи с чем пошел на преступление, пробравшись ночью к товарищу и застрелив его прямым выстрелом в голову.
Нам стали известны подробности личной жизни убитого. В его телефоне найдено более ста снимков сексуального характера, проверяется его связь с порноиндустрией. Однако в этом деле об есть одна загадка. По словам судмедэксперта, смерть наступила не от выстрела в голову, а от дыхательной недостаточности, однако следов насилия на теле найти не удалось. Таким образом, остается вопрос….
Игорь Николаевич выключил телевизор и взволнованно посмотрел на девушку, стоящую перед ним. Настя, бледная и дрожащая, комкала в руках письмо подруги и визитку доктора.
- Весь университет стоит на ушах. Елена пропала. В своем почтовом ящике я нашла это письмо, вашу визитку и ключи от ее дома.
- Вы ходили в полицию?
Настя покачала головой.
- Тогда давайте поедем и посмотрим, зачем Елена позвала нас в гости.
Дом встретил этих людей тишиной и полумраком. Раздвинув шторы в зале, Настя обратила внимание на мольберт, накрытый тканью. Игорь Николаевич сдернул покрывало и, разглядев, ошеломленно отпрянул. На картине была изображена девушка, лежащая обнаженной, спиной и плечами к зрителю. Ее черные волосы покрывалом падали на «пол». Синий полумрак окутывал ее тело, переливаясь золотыми прожилками света, льющегося из окна. За большим окном сиял солнечный день, его тепло словно ощущалось в комнате. В окне виднелся силуэт уходящего мужчины, а на подоконнике стояла тонкая, хрустальная ваза, покрытая трещинами с надломленной лилией в ней. У ее подножия лежал пучок аконита.
Настя недоуменно смотрела на потрясенного до глубины души доктора.
Это была моя лучшая картина.