2.
- Мам, я дома, - самым тихим тоном и спокойной интонацией, которую только Малышенко могла себе позволить, промолвила она эти слова. После окончания уроков не хотелось идти вовсе не куда. Ей и нигде бы не были особо рады. Единственным желанием было просто остаться в комфортной старой школе, которая, ко слову, до сих пор отапливается. и ночевать в учебном заведений было бы неплохо. Но кто же её там оставит. Где-то в кладовке или даже в классе английского. Там самые удобные парты и стулья, как многие говорят. Но девушка и не спорит, лишь подтверждает и соглашается с обществом.
Устала Виолетта ходить по пустым холодным улицам и смотреть в яркие теплые окна, в которых иногда мелькают фиолетовые, синие, красные или другие цвета радуги от подсветок по периметру комнат или гирляндах на старых шторах. В каждом из окон происходит такая разная индивидуальная жизнь. Она всегда делиться на плохую и хорошую, на коварную, болезненную и беззаботную, счастливую. Но ведь каждый видит это по разному. Каждая квартира наполнена чем-то своим, чем-то искренне особенным и необходимым для жизни, для общества и социума.
Каждый новый жилец дополняет эту квартиру ещё одной очередной пищинкой. Которая среди пустыни всё равно будет не менее важна.
Но Малышенко лишь от этих навязчивых мыслей постоянно ловит слезу со своей фарфоровой розоватой щеки, которая от ночного злостного холода вот-вот и замёрзнет навечно. Тошно ей даже думать о том, что кому-то сейчас хорошо и беззаботно, но не вечно страдающей Виолетте. Что кто-то сейчас радуется с семьей или близкими, но не разочарованная в жизни Виолетта. Что кто-то на самом деле жизнерадостный, но опять же не чёртова и фальшива Виолетта Малышенко.
Плохо морально шумному й дурному клоуну, но когда такое было видано среди человечества. Она будто пожизненно на себя надела этот хренов бейджик и ходит, веселя всех вокруг. Социум смеётся, радуется и шутки едкие пускает, а Шут только ещё больше и больше страдает, опять губу до крови прокусывая. Но маска не надоедает, помогает и, как всегда, умело справляется со своей основной задачей. И нет, не давит она вовсе.
***
— Ты чего так рано пришла-то, - Она не вышла даже посмотреть на истощенную и уставшую по самое не могу дочурку, которую со вчерашнего вечера и до сегодняшнего дня не видела и не слышала от той не слова. Она и не ждала. Кажись, просто проложила сидеть на старой кухне ещё времён СССР.
Не позвонила, не написала. И даже сейчас ей плевать. Так же, как и было вчера, когда она начала очередной раз полностью разливать алкоголь во все щели. А дочь то переживает. Не хочет она прощаться с эгоистичной матерью, насколько бы сильно та её не душила словами.
Голос вялый, прокуренный до самых костей и жутко пьяный. И каждое произнесённое слово этим омерзительным тоном - как новый удар в и без этого повреждённое осознание. Каждый новый день всё больше хочется оглохнуть, дабы не воспринимать то, как про тебя не скромно выражаются, или ослепнуть, чтобы перестать видеть поддельных, лживых личностей, стать мертвой или когда-то умереть от чьих-то грозных, опасных рук, но лишь бы не проснуться некогда и забыть всех аморальных мразей.
Кажись, было бы человеком психологическое здоровье Виолетты Малышенко, его или бы уже не было, оно бы просто спрыгнуло к чертям с 9-тиэтажки, так как испытывать вечные издёвки от социума невыносимо. Или же оно бы было инвалидом, не способным даже просто подняться с койки.
– Сегодня не моя смена, – девушка зашла на ужасающую кухню, которая пережила слишком много, чтобы это было осознанной правдой. Здесь Малышенко и пальцы беспощадно ломала и жестоко получала больше всего, без всякого сожаления. До сих пор на полу и молочных стенах есть кровавые бледные пятна, которые больше не вымоются никогда. Так же разбитая посуда, которой сейчас осталось убийственно мало. Буквально парочку керамических тарелок и несколько таких же хрупких стеклянных стаканов, так как осколки присутствовали в скандалах почти постоянно.
Только через время начали жалеть дорогую посуду и использовали её только по назначению, но от этого всё не стало куда безобидней, только наоборот, в разы хуже и кровожадней.
Методы воспитания, говорили они.
– А ты бы и могла дополнительно попросить поработать, деньги лишними не будут, Виолетта, я же тебя учила,– Упрёки и странные советы, которым она сама противоречит собственной глупой натурой и дурным поведением. Не ведёт себя так, как должен вести себя осознанный взрослый человек.
Не говорят своему такому же серому и однотипному начальству, что заболели и чувствуют себя ужасно, а потом на всю длительную неделю уходят в безнадёжный запой, пропивают все деньги в бутылку и потом как всегда срываются на своё маленькое создание, которое должно чувствовать заботу и то, что его любят, а не то, как об его сердце бесовские сигареты тушат.
— Я не могла. Мне администратор сам говорил отдохнуть, ещё и отпуском грозил, — на самом деле девушка всей душой хотела хоть несколько дней не идти на смену, тем более в ночную, когда приходят туда чаще всего одни безобразные алкоголики и наркоши, которые так и хотят тебе несколько грамм втюхать. Но Малышенко всё же отказывается от таких предложений. Не часто, потому что хоть под травой или пылью чувствует она себя как радужное пони. В забегаловку уже и ходить тошно. Приелась она, уже на шее сидит, ножки свесив, шатая туда-сюда.
Неловкое молчание. Но двоим и дела нету к этой давящей атмосфере. Мать под шафе, да на столько, что когда хотела на столе уснуть, руками столкнула три пустых бутылки от пронзительного ядовитого алкоголя.
А дочурка только рада, что та её не мучает вновь своеобразными вопросами. И, кажись, всё на сегодня обойдется обычным неприметным разговором. Но уже не особо в это верится. Всё равно сердце колотит и пульс от переживаний уже ближе под сто сорок.
— Ты где вчера шлялась всю ночь, Виолетта? — и опять всё начинается так, как начиналось ещё в классе седьмом что-ли. Но это только первый звоночек и предвещает он явно не яркий карнавал. Но любимой дочурке и этого "начала" все же хватает. Уже сейчас есть дикое желание одеваться потеплее и захватывать с собой деньги на автобус или пищу в каком-то маленьком ларьке, так как случиться что-то небось, например, очередная истерика.
— Я гуляла, — Виолетта и не врёт особо. Только не договаривает до конца и всё не видит в этом смысла сокровенного. Всё равно до матери не дойдет нечего толком.
— Как можно гулять целую ночь, Малышенко? — уже начинает повышать свой поганый томный голос, от чего мурашки по коже бегут, впиваясь в самые органы. И вызывает это всё лишь тревогу и невыносимый страх. Плевать! Нету времени ждать, пока она отрезвеет и начнет громогласно кричать во всю горлянку. Она на данный момент слишком пьяна, чтобы пытаться бойко бежать или мыслить здраво и молниеносно. Она только спустя пять минут поймёт, что её биологическая дочь даже не находиться уже в квартире больше. Поэтому за эти пять минут нужно успеть всё. Ключи, деньги, одежда и рюкзак, который Виолетта и не разложила.
***
И снова Виолетта таскает свое безобидное и нечем не виное тело по улицам, которые на память знает чуть-ли не до дыр, и идёт куда-то в даль, пытаясь от людей полностью избавиться. Плачет себе тихо под нос, хныча от постоянных навязчивых мыслей о любви до гроба, романах, вечной боли и что может не дожить до своих двадцати пяти.
Малышенко лишь в который раз надеется, что мама всё таки её любит, как лапочку дочку, а не чёртову ошибку природы. Но, закуривая кроваво-алые "Мальборо" ей вроде бы и легче, и то, что кололо под ребрами в районе сердца, больше и не чувствуется.
И спустя полчаса, ища чистую удобную лавочку, чтобы сделать хотя бы тот надоедливый русский, ведь хочет увидеть, как хоть кто-то ею будет по искреннему гордиться. А ту же самую суровую Ангелину Андреевну она хочет порадовать сделанным домашним заданием и твёрдой тройкой по её предмету.
Она садиться за вот те самые дальние на площадке качели, которая ещё весенними листьями загораживается. И достает тетрадь со своего рюкзака, который весь в значках. Она сидит, качаясь туда-сюда, и про себя шепотом рассказывает правильный ответ, параллельно записывая под свою же диктовку.
***
Нервно переписывает уже, кажись, тридцатое по схожести предложение, расставляя запятые там, где только может. И включает раз в несколько минут экран своего смартфона, старого, разбитого везде, ожидая чего-то всё больше и больше с каждым гнетущим разом. У нее руки трусятся, и она штрихи не нужные на белом полотне делает. Но на улице ведь уже плюс.
Она глаза через двадцать минут в сторону, давно известную поднимает и видит наконец-то его, от чего глаза начинают сверкать. Самый темный и серый организм среди всей глупой толпы, которая даже в этих хрущевках живёт и каждый день в одинаковый офис ходит.
Малышенко на таких и глаза поворачивать бы, и не стала парой никогда. Но он другим, сказочным сверкает. Тем, чем другие не умеют.
Травку длительно выращивает и пыль первую, самую наивную, Виолетте под нос подсунул, не стыдясь при этом нечего. В том самом заведении, где она работает дюжину месяцев. Пакетики из рук в руки носит уверенно, дорожки белоснежные делать умно учит будущих наркоманов. Будто он и курсы по педагогики закончил, и гневно деньги поганые свои ждет после всех своих учений, ради которых он все это и делает. Мерзко, без стыда, потому что слишком много времени он на всех новичков глупых прожигает, пока те наконец-то не войдут в состояние транса и сказочной эйфории.
Тгк: https://t.me/our_joy_ok
Там будут спойлеры, ответы с анонимки, общение с вами и дата выхода следующих глав))