10.
Утро. Я проснулся от ужасно ноющей боли в шее, из-за которой периодически просыпался и ночью, но сейчас наступил предел. Я поднялся и открыл глаза. На кровати лежала Авигаиль и сопела. Из соседней комнаты доносился звук работающего душа. Я устало встал и вытер сонные глаза. Вода перестала бежать, и я услышал кашель.
Я выпил стакан воды из-под крана и пошёл к шкафу, чтобы сменить вчерашнюю рубашку. Хочется взять чистую футболку...
Шкаф был напротив двери в ванную, и я уже почти дошёл, как вдруг дверь открылась.
Мой язык высох за долю секунды: в проёме показался Кадиш с голым торсом, мокрые брови хмурились отчего-то, волосы послушно лежали за острыми ушами. По крепкой груди и выразительному прессу стекали капли воды. Из ванной повалил густой пар.
— Доброе утро, — сказал он абсолютно невозмутимо.
Я подумал, что посмотреть ему в глаза и тем самым отвлечься от его тела будет здравой мыслью. Но, увидев его слипшиеся ресницы (длиннее которых я в жизни не видел), я вообще поплыл. Мой взор упал на верхний угол проёма.
— Да, доброе, — выдавил я из себя.
— Извини, не спросил про душ...
— Да всё нормально...
— Я уже собираюсь. Сейчас разбужу Авигаиль...
— Она может выспаться. Я провожу её...
И, не дослушав ответа, я заперся в ванной, потому что... потому что... Чёрт, моё тело меня здорово подводит! Мне так стыдно, такого ещё никогда не было! Чёрт! Я сжал руки в кулаки, пытаясь отогнать от себя мысли о полуголом Кадише. Чёрт!..
Стук в дверь.
— До свидания, Тэмхас, — проговорил он, будто дразня меня.
Господи, я же не заинтересован в нём?..
В один прекрасный четверг я проходил мимо одного кабинета, где была целая куча людей. Внутри разгорался какой-то ужасный спор. Я вгляделся. Конечно, спор архитекторов, а именно Кадиша и какой-то не очень приятной девушки с причудливой прической.
Я протиснулся чуть ближе и вслушался.
— Stai per proporre di mettere un edificio con una finitura verde neon? Peccato, — произнёс Кадиш, протягивая собеседнице обратно чертежи и зарисовки.
«Ты собираешься предложить поставить здание с неоново-зеленой отделкой? Мне тебя жаль.»
— Almeno il grigio è infinito! Ti viene in mente qualcosa di nuovo?! Oppure cambia la forma delle finestre e trasformale in una nuova?! — нервно заплевалась кислотой девушка.
«Хотя бы не серость бесконечную! Ты вообще что-то новое придумываешь?! Или меняешь форму окон и сдаешь за новое?!»
Кадиш приподнял бровь.
— Almeno non vergognarsi, — пожал плечами еврей.
«Хотя бы не стыдно.»
— Mi vergogno di te. È vero che sei omofobo?
«За тебя стыдно. Твоя личность вообще вызывает много вопросов. Это правда, что ты гомофоб?»
Что за странный вопрос, не относящийся к их спору об архитектуре? Это провокация и попытка вывести Кадиша на эмоции.
Кадиш выпрямил спину и наклонил голову. Ни одна мышца не дрогнула.
— È vero che una donna non può diventare un buon architetto? — сказал Кадиш, после чего на него обрушился шквал ругани.
«Это правда, что женщина не может стать хорошим архитектором?»
Ох, Кадиш, что же ты натворил...
— Sì, sei anche un sessista. Sei disgustoso! — кричала громче остальных девушка.
«Да ты ещё и сексист. Ты отвратительный!»
Кадиш сидел и смиренно улыбался. Будто только что победил в какой-то игре, хотя вокруг творился хаос, а он пребывал в меньшинстве.
— Peccato per qualcuno come te! — кричали все.
«Позор такому, как ты!»
Кадиш не менялся в лице.
Я ушёл расстроенным. Моим лёгким вдруг стало тесно в грудной клетке. Мне стало слишком волнительно, даже страшно. Это не паническая атака.
Это именно страх.
На следующий день мы поговорили об этом с Кадишем. Он сказал, что не жалеет о сказанном и никогда не жалеет о том, что говорит. Я не осуждал его, потому что это неправильно. Но ни один из нас не мог подумать, что та фраза, сказанная моим дорогим другом о женщинах-архитекторах, послужит началом чего-то серьезного...
Вечер того же дня. Мы оба неспешно шли из академии и разговаривали о всяком. Вдруг раздался очень глухой, но очень громкий звук, а потом по пустынной улице разнёсся звон битого стекла. Я резко повернулся к Кадишу, который, взявшись за голову, уже падал на колени. Мимо него пробежали двое мерзавцев в чёрных масках. У одного в руках была розочка (битая бутылка).
— Saprai come aprire la tua bocca schifosa! — крикнул один из них.
«Будешь знать, как открывать свой паршивый рот!»
Я бросил портфель и упал на колени перед стонущим другом.
— К-Кадиш, ты живой?! К-кадиш!..
— Ч-черт, — проговорил он и совсем рухнул на землю с заплывшими глазами.
— Кадиш! Кадиш!
Я трясущимися руками достал телефон и вызвал скорую.
Больница. Белая и чистая. Я сидел в приёмной вместе с Авигаиль. Она была расстроена, но не билась в истерике. Она выглядела уставшей и потерянной. Намозоленные от сигарет пальцы тряслись, засаленные у корней волосы небрежно лежали на макушке.
С Кадишем всё будет хорошо. Ему сейчас зашивают голову. Сказали, что будет тошнота и головокружение, что нужно лежать в кровати, пока не станет лучше. Но, зная его, я точно могу сказать, что он сразу пойдёт на учебу. Неугомонный.
— Ты видел их лица?
Я вздохнул.
— Это не так важно. Не видел, но ему многих удалось вывести из себя.
— Мда. Он в этом мастер. Кретин. Молчал бы.
Я помотал головой.
— Я рада, что ты есть у него.
Ого... неожиданно как-то...
— Ч-что?
— Да, безусловно. Он и иначе стал говорить. У него нет друзей, а ты похож на его друга. Не оставляй его. Вот увидишь...
Я заинтересованно нахмурился. Что-то внутри меня трепетало.
— Ты дорог ему. Он никогда не признается. Вы не так близки ещё, но Кадиш чувствует, что вы будете друзьями. Он знает, что ты понимаешь его.
Я покивал и задумался...
Через полчаса я, подхватив Кадиша под руку, направился к выходу. Авигаиль открывала двери. От Кадиша пахло резким одеколоном, от которого дурманило...
Он шёл спокойно, иногда чуть ли не сбиваясь с ног, но пытался держаться ровно.
Дом у этих двоих был совсем простым, но стоит миновать железные ворота главного входа, как попадаешь в чудный двор с зеленью и фонтаном. Так умиротворенно и блаженно... Кругом открытые коридоры с перилами и колоннами дорического и иногда композитного ордеров.
Мы поднялись на последний пятый этаж.
Авигаиль уже открывала дверь, как вдруг я встал на месте, не сделав и шагу дальше.
Я понял, что не хочу заходить внутрь. Я не хочу настолько стремительно прорывать личное пространство Кадиша и в то же время узнавать его так быстро. Вам покажется, что я несу чушь, но для меня моя квартира, дом и даже улица – мое личное пространство, в которое пускать чужого человека было бы апогеем дискомфорта для собственной души. И снова вы подумаете: Тэмхас, ты пустил Авигаиль домой, встречаясь с ней лишь дважды. Ты не колебался. Лукавишь.
Но ведь мы сами решаем, насколько человек близок и дорог нам. Порой вам не нужно знать друг друга вечность, вам просто хорошо рядом друг с другом. А иногда вам невыносимо рядом с каким-нибудь кузеном, с которым знакомы всю жизнь. Вы общались лишь из-за того, что мама заставляла вас играть вместе.
— Авигаиль, я пойду... м-мне нужно идти...
— Но как я отпущу тебя без чая или кофе? Ты так помог...
— Всё в норме, мне нужно идти...
Кадиш был накачен каким-то лекарством. Сейчас это отчетливо отражалось в его глазах. Он неуклюже зашёл на порог и повернулся ко мне.
— Заходи, и... мы поспим...
Кадиш закатил глаза и устало прислонил лоб к тыльной стороне руки.
Меня бросило в жар. Даже понимание того, что он не в себе, меня не успокаивало.
— Ох, ну привет, — простонала сестра, — он такой же, когда выпьет. Просто смешно...
Я глупо усмехнулся и удалился.
— Н-нет ж-же!.. — раздался глухой вой еврея.
Следующий день. Я даже не сомневался, что этот фанатик придёт на свои любимые пары. У нас совместная лекция по истории искусств. Я ждал его и грел ладони в карманах.
Преподаватель опаздывает. Я кусал губы, считая минуты.
И вот, в проёме показалась знакомая фигура в чёрном пиджаке поверх чёрной водолазки. Кадиш шатался, но взгляд выражал тотальную серьезность.
Стоило ему появиться в шумной аудитории, как балаган стих до шепота. Я услышал злой смех и глупые завывания. Вдруг к нему подбежала та девушка, которая спорила с ним тогда. Её легкий шаг и трепещущее лицо меня возмутили. Ещё этот глупый синий кардиган, что она носила так, будто ей никто никогда не говорил, как их вообще обычно носят...
— Hey! Kaddish! Ti ricordi di me ?! Questa è Anna, siamo architetti! Notate, sia io che te! Ti ricordi? O hai perso tutta la tua memoria ?! Forse ti sei dimenticato della tua omofobia?! — прямо орала эта сумасшедшая, почти дотягиваясь губами до левого уха еврея.
«Эй! Кадиш! Помнишь меня?! Это Анна, мы с тобой архитекторы! Заметь, и ты, и я! Помнишь? Или тебе всю память отшибло?! Может, ты и про свою гомофобию забыл?!»
От такого шума Кадиш очень болезненно зажмурился. Его будто сбило звуковой волной и отбросило к стене, за которую он пытался ухватиться правой рукой. Левая ладонь аккуратно взялась за голову. Его нельзя подвергать такому кошмару после такой травмы! Совсем уже!..
Я подскочил с места под всеобщий хохот и фразы «Хватит! Оставь его!»; я спустился вниз, поправляя свою белую рубашку на ходу.
— Эй! — крикнул я той Анне.
Она с безучастными глазами обратила на меня внимание.
— Non ti vergogni? Vedi cosa fai?! — коряво сказал я, встав между ею и моим страдающим другом.
«Как тебе не стыдно? Видишь, что ты делаешь?!»
Она лишь самодовольно наклонила голову, отчего пряди её темного каре перевалились на другую сторону.
— Vedi cosa fa? Odia quelli che ti rinnegano ... Senza speranza.
«А ты видишь, что делает он? Ненависть к тем, кто отличается от тебя... Безнадежно.»
— Perché stai facendo la stessa cosa?
«Поэтому ты делаешь то же самое?»
Я злился и держался, чтобы не сойти на крик.
За спиной замолчавшей Анны показалась чёрная голова. Матильды. Она не улыбалась, но проявляла халатное спокойствие. Я придерживал руку Кадиша, пока тот бледнел и ныл от боли.
— Не говори, что знаешь что-то про нападение на Кадиша, Матильда, — выдавил я сквозь зубы.
Она пожала плечами и подняла глаза. Такая наглая ложь, никакой вины или хотя бы сострадания.
— Я быть дома. Спроси Франчьеско.
Я злился.
Я приблизился Матильде и решительно вылупился на наглую девушку.
— Я хочу дружить с тобой, но если ты считаешь, что я буду мириться с тем, что ты применяешь какого-либо рода насилие к моим друзьям, поверь...
— Он дорожье тебе, чьем я?..
Я тяжело выдохнул.
— Ты так ничего и не поняла.
Я помог Кадишу взобраться к парте, где он потом лежал и болезненно трясся.
— Зачем ты пришёл? Тебе лежать нужно! Дома! — не вытерпел я.
Он еле держался. Потребовалось минут двадцать, чтобы он хотя бы ровно сел. Идиот.