Начало.
29.12.22. Утро.
"Готов поклясться, что сейчас моё сердце делает не один оборот сальто. Какого, спрашивается, чёрта? Всё очень просто:
Сейчас раннее утро среды; Той самой, что зачастую является приятной серединой учебной недели, но не суть. Гх! Я не могу собраться с мыслями. Перед глазами сейчас буквально валялась смерть для моего здравого рассудка! Я никогда ещё не чувствовал себя настолько потерянно, подавлено и счастливо одновременно. Что ж. Оно и не мудрено, знаешь ли, но... Я... Должен сейчас отойти."
***
"Он всё ещё не пришёл окончательно в себя. Должен ли я так переживать? Не думаю, правда, я и не представляю, как сохранять сейчас свою головешку полностью трезвой.
Только этому человеку по силе так сбить меня с толку, выключить напрочь мой мозг. Право, дневник, это ужасно.
Я пытаюсь взять себя в руки.
Мой взгляд внимательно изучал каждый миллиметр лица, шеи.
Я не смог пройти мимо любых, казалось бы, мелочей. Хах. Он был побит. Кажется, мог отморозить себе конечности. Сейчас последние числа декабря и моя квартира по прежнему напоминает кладбище. Учёба отнимала слишком много времени. Каюсь, я мог бы найти его и написать любую иную заметку по раньше... Всё убегаю от самой сути.
Я отчаянно пытаюсь донести то, как же сильно меня сбила с толку утренняя находка. Я не мог ошибиться. Забавно то как... Он до сих пор отращивает свою нелепую косу, как в детстве. Неужто совсем не изменился? Эта неизвестность пугает меня. Что будет, когда Николай очнется? Вновь и вновь я ловлю себя на навязчивой мысли: "Всё не может быть, как раньше. Ты изменился, а он то подавно. Отбрось свои глупые и неуместные чувства. Помоги и отправь восвояси, раз уж, кажется, столь наивно видишь в нём некогда былого друга." Ха-ха. И вновь я будто только учусь познавать этот мир, но с другой стороны - оно так и есть.
Ах, мой дорогой Николай.
Он переехал тогда. Мы не смогли поддержать связь. Или же не хотели? По себе могу сказать, что куда больше второе. Я то может и хотел, но сама мысль подобная вгоняла в уныние. Расстояние никогда не смогло бы заменить наше с ним живое общение. По-глупому лыбиться в телефонный экран и ждать какой-то там год для встречи, в иное время пораллельно отвлекаться на то, чтобы ответить, аль даже обычные мысли о нём... Это отвратительно.
Всё, в общем-то, как сейчас. Я мог бы спокойно читать книгу, но нет же. Я должен был проявить человеческие качества, конечно же. Я же сама эмпатия в теле простого человечка, как иначе?
Когда нибудь кто-то заставит меня подавиться в собственном сарказме, да и я даже знаю его имя. Какое же почтение.
Итак, я слышу какое-то движение.
Моя голова так болит. Если же раньше я не обращал на это особого внимания, то сейчас нет сил моих. Абсолютно. Когда там подействует таблетка? У каждой такой свой лимит, знаешь ли. А ведь...
Он сказал, что не помнит меня. Не только это, но не суть.
Какие отвратительные и смешанные эмоции. Всё было напрасно? История нашего знакомства и самой настоящей дружбы. Не будь бы Коля собой, то явно оставил б меня в ближайшие дни, но нет. Он словно нарочно продолжал досаждать, пока оно не стало очевидной нормой. Кх. Гоголь. Клоун Гоголь. Какой же фокус на этот раз? М. А знаешь... Лучше молчи."
— Э-эй!... Ну и долго Вы там... Я сейчас от жажды умру, помните? - послышался несколько хриплый, приглушённый препятствием в виде стены, голос.
Брюнет невольно поёжился, хмуро поджав губы. Он явно не так представлял себе свои небольшие каникулы.
Худощавое тело нехотя поднимается с мягонького, приятного стула со спинкой. Он несколько напоминает Достоевскому кресло.
Потирая, да массируя виски, парень завернул на кухню, где принялся готовить чай для себя, предварительно таки налив питьевую воду этому страдальцу.
Что-ж. Фёдор не решился на полный осмотр Николая, лишь подметив отсутствие пулевых ранений, проще же говоря - успешно на самотёк пустил, на будущее.
Былой, даже той самой малейшей радости встречи в себе юноша больше не находил.
Этот глупый, пустой взгляд, что был направлен на него со стороны Гоголя - сломил. Да, так, что сейчас противный осадок всё шкребёт когтями по стенкам рёбер.
Обидно, похоже. Но оно пройдёт. Совсем скоро Достоевский вновь поймает себя на мысли полного безразличния. Бесспорно только вопрос времени.
Чайник по нарастающей загудел, вскоре подав сигнал отключения. Наливши кипяток в единственную и любимую чашку с какой-то, кажется, берёзой, юноша добавил заварку в виде зелёного чая, да такого успокающего. Он и не удивиться вовсе, если это поможет справиться с головной болью, ежели та вызвана стрессом.
Следом была в ручонку взята и кружка воды.
Как же Фёдор успел оказаться вновь в одной комнате с своим новоиспеченным горе-гостем, сам парень не успел уловить абсолютно. Некоторая брезгливость никак не отпускала его. Кружка была представлена ближе к лежащему, слабому юноше. (Каким же жалким он выглядел сейчас.)
В этот момент пришлось осознать, что всё не так просто.
С глухим выдохом расположив посуду на тумбочке, брюнет помогает беловласому принять более менее устойчивое сидячее положение.
Как же, вновь, всё-таки ужасно он выглядел. Синяки, да ссадины этому юноше никак не к лицу, пусть и присутствовали вечно в детстве... Интересной он личностью был. Точнее: безумной. Не пропускал мимо не единой лужи, забора, а порой и даже дерева. Всё было ему интересно... И Федя мог только в очередной раз отчитывать друга в момент помощи, да гразить, мол: "это был последний раз, когда я трачу на тебя своё время!" Но оба они знали, что это не так.
Последний раз. Который уже по счёту?
Присевши рядом с стороны левой, аметистовоглазый вновь берет кружку, на сей раз решая придержать её, тем самым помочь, дабы не дай Боже содержимое не оказалось на его кровати. Он ну никак не был готов ко всему этому.
Делая очередной вздох, брюнет наполовину прикрыл свои глаза тёмными, пушистыми ресницами. Какая же эта противоречивность самому себе отвратительная вещь, всё же.
— Эй, ты. Можешь звать меня просто Фёдор. (Именно в этот момент в мыслях парня промелькнуло то самое, былое обращение Коленьки к нему.) Спешу сообщить, что я не нашёл твоего телефона и никак не могу предупредить родных о твоём состоянии и местонахождение, — Монотонно, в пол голоса произносит студент.
Сейчас не хотелось говорить чего-либо вовсе, но что же поделать, ведь информация важна... Пока ситуация же выглядит слишком абсурдно.
В ответ на это Николай лишь только кивнул, да явно приуныл. Вновь всплыла эта его дурацкая натянутая улыбка.
Будто Фёдор не помнит о его проблемах в семье.
Однако вот...
Сказать честно? Достоевский сгорает от нетерпения. Что же конкретно случилось? Расскажут ли ему?
В действительности же лицо его не вырожало абсолютно ничего. Противно порою от самого себя, но что с того? Ничего.
Всё бессмысленно. Ни к чему лишние мороки... Да? Верно.
Перед ним уже далеко не тот самый Коля, о котором Фёдор знал чуть ли не всё. Ничего же более не выражал этот взгляд. Ни единой привычной искры в разных глазёнках. Кривая, натянутая улыбка выглядела отталкивающей... Перед ним будто бы живая, полная лжи кукла.
Он отвратителен нутром, пока так тянул к себе наружностью. Так трепетно заставлял биться сердце, цеплял к себе взгляд.
Тишина продолжала нависать, да придавливать всё больше и больше к полу.
Неспешно выпитый чай отказался действовать в привычной схеме: Тревога по-прежнему присутствовала, но по большему счету всё иное к счастью сошло на нет. За это время Николай предпринял несколько смелых попыток завести хоть один имеющий смысл диалог, но всякий раз замолкал на полуслове, когда ощущал на себе этот тяжёлый взгляд. А ведь он не понимает... Чем мог бы так провиниться? Ему, бесспорно, жаль, что пришлось потревожить... Но почему бы просто не вызвать скорую?
***
Вот уж беловолосый пребывает без верхней одежды, чувствуя весь спектр неприятных ощущений от обработки своих ран. Невольно вздрогивал, принимал попытки отстраниться, на что "успокоительным" получал в свой адрес тяжёлый взгляд, который будто бы говорил сам за себя, мол: "угомони своих глистов и сиди смирно, иначе продолжишь самостоятельно и без зеркала."
И он был прав.
По окончанию Николай глядел на протянутую таблетку жаропонижающего. Он сам не предал никакого значения тому, что простыл, пока Достоевский заметил это при обработки лица. Вновь протянутая вода из остатков, а далее - одиночество. Осмотревшись, во внимание парня бросалась только лишь оставшаяся аптечка, пока за окном во всю стояло удивительно редкое солнце, пусть и совсем по факту не греющее его теплом лучей.