Сумеречный свет.

Утро началось с тишины, которая звенела громче любого будильника. Я лежала, глядя в потолок, и чувствовала этот гул не в ушах, а где-то в районе солнечного сплетения. Низкий, тревожный, как отдалённый рёв мотора за несколько кварталов до старта. Сегодня меня будут упаковывать.

Я встала и, решив устроить «молчаливый протест», как это называет Джейн, надела крайне открытый комплект одежды: чёрный топ с тонкими бретелями и кружевной отделкой, чёрные полупрозрачные кружевные брюки с широкими штанинами, вроде бы Джейн назвала их "клёш". О господи, я до сих пор помню, как мы с ней ездили за этим мега-модным-комплектом. Джейн взяла себе такой же белый, на ней он смотрелся очень классно. Правда, она его ни разу не надела, и вообще хотела отдать его мне, но я отказалась. Мы в этих парных костюмах с ней сходили вместе только на одну вечеринку, к слову, она была отвратительна.
Телефон, ключи от гаража, квартиры и мотоцикла, а ещё миниатюру своих любимых духов я сложила в бархатную сумку-тоут. На ноги я достала самые красивые и неудобные чёрные туфли на высоком каблуке с массивной платформой, украшенные серебряными цепочками и подвесками. А что делать с волосами? Ладно, оставлю их распущенными пока что, на студии разберутся.

Кофе сварила такой крепкий, что ложка в нём могла стоять. Горечь была лекарством. Телефон лежал на столешнице. Сообщение от Кейт: «Мы встречаемся около студии «Эклипс» в 10:00, не опаздывай!». И от него: «Студия «Эклипс», 10:00. Э.»

Он не спрашивал. Я не ответила. Просто допила кофе до дна, чувствуя, как обжигающая жидкость проводит чёткую, болезненную черту между «до» и «после».

Когда уже оделась и обулась, начала думать о том, что было бы неплохо взять с собой кофту, а лучше куртку. Мой взгляд автоматически упал на вешалку, где висела чёрная кожаная куртка Эстера. Хотелось её выкинуть, но рука не поднималась. Я накинула её на себя сверху. А что, смотрится неплохо. Решила забрать её с собой, верну Эстеру, она же его.

«Эклипс» оказался ультрасовременным бетонным кубом с панорамными окнами. Стерильная, дорогая пустошь. И в эту пустоту вплыла Кейт — воплощение дерзкого, дорогого минимализма: идеально сидящие чёрные кожаные брюки, oversize-пиджак из мягчайшего кашемира песочного цвета, наброшенный на плечи. Её рыжие длинные кудри пружинили в высоком хвосте.

— Твои волосы — это преступление против стиля, но мы это исправим, — заявила она, целуя меня в щеку. — Пойдём, твой ангельский макияж ждёт.

Пока мы стояли около входа, к нам подошёл Эстер. Посмотрел на Кейт, кивнул головой. Посмотрел на меня — и в его взгляде что-то изменилось. Появилось желание.

— Ничего более закрытого нет у тебя в шкафу? — Нахмурил он тёмные брови. Охренел, чучело!

— Как хочу, так и одеваюсь. Тебе-то какое дело? — выразительно подняла я бровь.

Он уже хотел что-то ответить, но в разговор встряла Кейт.

— Ребятки, поцапаетесь потом, нас уже ждут.

Она потащила меня в гримёрку. В центре, на манекене, висело Оно. И рядом.

Платье. Белое. Пышное. Из струящегося шифона, с рукавами, сползающими с плеч. И крылья. Огромные, белоснежные, из сотен настоящих перьев, закреплённых на лёгком, но прочном каркасе. Они были не карнавальными, а скульптурными, пугающе прекрасными.

— Это... Что это, блять?

— Это твой «Ларец», дура, — Кейт не особо следила за выражениями. — Ты — падший ангел. Тот, кого изгнали за гордыню и жажду скорости. Смотри: невинность, чистота (платье), божественная мощь (крылья)… и всё это — оболочка для самого быстрого демона на асфальте.

Это была декларация войны. Образ, кричащий: «Я могу быть божественно красивой, но внутри меня — адский мотор».

Стилистки облачили меня в платье. Потом пошли в ход крылья. Их вес оказался неожиданным, реальным. Они давили на лопатки, заставляя расправить плечи. В зеркале на меня смотрело существо из другого мира. Бледное лицо, зелёные глаза, горящие почти болезненной яркостью. И эти крылья… Они не делали меня легче. Они делали меня монументальной. И пленницей.

— Не пытайся улыбаться, — скомандовала Кейт. — Твоё выражение — «я только что покинула небеса, и мне здесь все смертные надоели».

В зале, залитом светом, меня поставили перед циклорамой. Крылья отбрасывали огромные, драматичные тени. Фотограф щёлкал затвором: «Да… Бросьте взгляд через плечо, будто оглядываетесь на рай, который потеряли…». Господи, какой ужас! Передёрнуло меня ж согласится на эту хрень. В следующий раз надо отправить Хартамана вместе его правилами в далекое анальное приключение.

Я выполняла, ненавидя каждую секунду. Ненавидя этот пафос, этот вес, эту красоту-клетку.

И тогда я ощутила Его взгляд. Не холодный, оценивающий взгляд хозяина «Реквиема». Нет. Это был живой взгляд. Напряжённый, сконцентрированный, почти… голодный.

Я медленно перевела глаза к темноте у входа.

Он стоял там, но не прислонившись к стене, а как будто только что вошёл и замер на пороге, словно его втянуло сюда силой. Руки не были скрещены — они висели вдоль тела, пальцы слегка сжаты в кулаки. На нём были простые чёрные джинсы и тёмно-синяя футболка, натянутая на плечи, и по тому, как ткань напряглась на его груди, было видно — он дышит чуть глубже обычного. Его карие глаза горели. Не тлели — горели. Они скользили по мне с такой интенсивностью, что казалось, он видит не образ, а саму химическую реакцию моего унижения и гнева под слоем перьев и шифона. Он видел, как крылья, призванные вознести, тянут вниз, и в его взгляде читалось не понимание, а соучастие. Как будто он сам ненавидел эту сцену за меня.

Щелчки камеры стали оглушительными. «Перерыв», — хрипло сказала я.

Я двинулась к нему, чувствуя, как крылья плывут за мной. Он не сдвинулся, только подбородок его чуть приподнялся, будто он ловил мой запах сквозь запах пудры и лака для волос.

— Пришёл проверить, как твою игрушку упаковывают для витрины? — бросила я, останавливаясь.

И он рассмеялся. Коротко, хрипло, беззвучно, но всё его лицо преобразилось. Скулы стали резче, в глазах вспыхнули золотые искры. Это был не тот холодный, циничный звук, что я слышала раньше. Это был смех человека, который увидел что-то дико смешное и дико правдивое одновременно.
— Игрушку? — переспросил он, и голос его звучал ниже, теплее, с лёгкой, опасной хрипотцой. — Ники, на тебя сейчас смотрят как на артефакт. А я пришёл увидеть, как артефакт готовится взорваться. — Он сделал шаг вперёд, и теперь между нами не было ни света, ни тени, только это пограничное пространство, где его энергия билась о мою, как волна о скалу. — Крылья… Боже, Кейт гениальна. Она сделала тебя пленником твоей же собственной красоты. И ты ненавидишь это. Я вижу, как каждое перо жжёт тебе спину.

Он говорил не как наблюдатель, а как сообщник. Как будто этот гнев был и его гневом.

— Она называет это «падший ангел», — пробормотала я, и мои губы сами собой искривились в усмешку, отвечая его энергии.

— Падший, — повторил он, и слово прозвучало у него как приговор и как похвала. — Значит, не упал. Спрыгнул. Сам. Из-за скуки? Или потому что понял — все их небеса, вся эта белизна… — он резким, почти грубым жестом махнул рукой в сторону софитов, — …ничего не стоят по сравнению с треском асфальта под колёсами? Это не образ, Ники. Это диагноз. И он идеален.

— Надеюсь, этот диагноз лечится? — Едва улыбнулась я, а он громко рассмеялся.

Он был ярким, почти нестерпимо ярким в этой белой пустоте. Его присутствие сжигало стерильность вокруг. И когда он смотрел на меня, я чувствовала не оценку актива, а вызов. Такой же жгучий и прямой, как стартовая прямая.

— Вечером, — сказал он, и это не было предложением. Это было продолжением его мысли, его энергии, выплёскивающейся через край. — Когда ты сбросишь этот маскарад. Когда станешь собой. Прокатимся. По-настоящему.

Его энтузиазм был заразителен, как вирус. Он зажигал что-то глупое и лихое глубоко внутри.
— Правила, — попыталась я сопротивляться, но голос уже не имел прежней твёрдости. — Личное — отдельно.

— На хрен правила! — вырвалось у него, и он снова улыбнулся — широко, дерзко, обнажая зубы. Это была вспышка того самого вулкана, который он обычно так тщательно контролировал. — Правила — для бумаг и дураков. Я говорю о гонке. Новая трасса. Та, что в горы уходит, за маяк. Ночью. Без секундомеров, без команд, без этих… — он бросил взгляд на мои крылья, и в его глазах мелькнуло неподдельное, почти детское любопытство, — …перьев. Только ты, я и дорога. Посмотрим, кто из нас на самом деле быстрее, когда некому ставить условия.

Он не просто звал кататься. Он бросал вызов. Честный, прямой, опасный. И в его сияющих глазах я видела не владельца команды, а того самого гонщика, того одержимого, который когда-то увидел во мне родственную душу. Этот Эстер был в тысячу раз опаснее холодного и расчётливого. С ним тягаться тяжелее.

— Я не приду, — сказала я, но это была уже чистая формальность. Мы оба знали правду.

— Придёшь, — парировал он, и его тон был полон той же лихой уверенности, с какой он, должно быть, шёл на любой риск в бизнесе или на трассе. — Потому что ты уже смотришь на эти крылья, как на дрова для костра. А я привезу спички. — Он посмотрел на часы, и движение было резким, нетерпеливым. — Двенадцать. Ровно. Развилка у старой пристани. Не заставляй меня ждать. Я плохо жду. Хотя, знаешь, я могу и сам за тобой приехать. Только вот куда мы поедем — на эту трассу или ко мне домой, уже другой вопрос.

— Ты идиот, — на выдохе сказала я.

— Сказочный? — хмыкнул он.

— Обычный. Самый обычный идиотический идиот.

— Лучше комплимента я не слышал.

Он уже развернулся, видимо, собирался уйти, а я вспомнила про куртку и понеслась за ней, а потом на улицу. Увидела, как Эстер заходит в какую-то дорогую белую машину. Окликнула его, и он услышал.

— Твоя же куртка? — спросила я.

— Теперь твоя. И да, не ходи в таких открытых нарядах, ещё не лето.

— А летом можно? — задала я наитупейший вопрос, который только можно было задать. Боже, Ники, да у тебя талант позориться!

— Летом тоже нельзя. Много неадекватных на улице. Иди уже в здание, на улице холодно, — сказал он и сел в машину.

                              ***

Полночь.

Я заглушила мотор на пустынной парковке у пристани. Ветер с залива выл в мачтах ржавых кораблей. Я была в чёрном: чёрные спортивные штаны, кофта с капюшоном и кроссовки. Ни намёка на белое. Ни грамма лишнего веса.

Из-под тёмной арки вывернул чёрный байк. На нём, в чёрной футболке и без шлема, сидел Эстер. Увидев меня, он не кивнул. Он ухмыльнулся. Широко, по-волчьи, и в свете одинокой фонарной лампы это было самое живое и самое опасное выражение лица, которое я у него видела.

— Боялся, что не приду? — крикнула я через рёв ветра.

— Знал, что придёшь, — крикнул он в ответ, и его голос звучал звонко, почти весело. — Скучно одной жечь крылья. Вдвоём — веселее. Держись близко. Если отстанешь — ждать не буду.

И он рванул. Не с плавного старта, а с рывка, который вжал его в седло, а меня заставил инстинктивно вскрикнуть и тут же открыть газ вдогонку.

Мы понеслись по ночной дороге, огибающей залив. Он вёл, я висела у него на хвосте, иногда подбираясь так близко, что видела, как у него проступают вены на руках. Он не ехал — он играл с дорогой. Показывал ей, кто хозяин. Входил в повороты на грани, давая мне понять — вот так надо. И я брала эти повороты, сердце колотясь в горле, смесь ужаса и восторга выжигая всё лишнее из головы.

На длинной прямой он обернулся, поймал мой взгляд, и я увидела в его лице чистое, дикое ликование. Он крикнул что-то, слова унесло ветром, но смысл был ясен: «Давай! Ещё!»

И мы понеслись быстрее. Дорога стала нашим миром. Были только тёмный асфальт, рёв наших моторов-побратимов и он — яркий, неистовый, живой центр этой вселенной скорости.

Мы остановились на смотровой площадке высоко в горах только тогда, когда в баке почти не осталось бензина, а в небе начали таять первые звёзды. Было около четырёх. Мы заглушили моторы, и наступила оглушительная, звонкая тишина, нарушаемая только нашим тяжёлым дыханием.

Он спрыгнул с байка, снял шлем. Его лицо было освещено предрассветной синевой, глаза блестели, как у мальчишки, который только что выиграл гонку на заднем дворе.
— Ну что, куколка? — спросил он, и его голос был хриплым от ветра и смеха. — Где твои небеса теперь?

Он стоял так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло и дрожь возбуждения в его руках, когда он проводил пальцами по своим взъерошенным волосам.
— Сгорели, — честно сказала я. И не добавила, что на их пепелище родилось что-то новое. Что-то опасное и яркое, как он сам.

Он замер, и его взгляд внезапно стал серьёзным, изучающим, но уже без прежней холодной расчётливости. В нём была какая-то новая, жадная внимательность.
— Завтра в восемь, — напомнил он тише. — Аид. Он тебя сожрёт, если опоздаешь даже на минуту.

— Я знаю, — кивнула я. Мир правил возвращался. Но теперь он казался не тюрьмой, а новой трассой. Сложной, но проходимой.

Он вдруг протянул руку и, не дотрагиваясь, провёл тыльной стороной пальцев в сантиметре от моей щеки, сметая воображаемую прядь волос. Воздух между его кожей и моими волосами заискрился. Против воли из меня вырвалась мысль:
— Может, хватит водить руками перед моим лицом? Если уж касаться, то по-настоящему.

Он хрипло рассмеялся и провел рукой по моей щеке, спускаясь к губе. Провел по ней большим пальцем. Я старалась держать лицо, хотя изнутри вся горела. Его глаза горели каким-то диким огнем. В этом взгляде была смесь из желания и смеха. Он точно издевается надо мной!
— До завтра, Ники.

Он сел на байк, завёл его и с последним, прощальным взглядом, полным того же неукротимого огня, что горел всю ночь, растворился в серой дымке рассвета.

Я осталась одна на краю горы. Усталость валила с ног, но внутри пело что-то звонкое и бесшабашное. Он был прав. Крылья сгорели. Но в этом пожаре я, кажется, увидела его — настоящего. Не владельца. Не стратега. А того самого вулкана. И, возможно, увидела путь, как не сгореть в нём, а прокатиться по самому краю.