Письма из прошлого.
Я смотрю в зеркало, оно явно искажает. Лицо бледное, как снег, кожа прозрачная, будто я сделана из тонкого стекла. Тушь ложится аккуратно, ни одной размазанной линии. Я должна быть спокойна. Сегодня нельзя иначе.
Чёрное платье сидит на мне как траурное обещание. Оно не слишком длинное, простое, атласное, закрытое, с воротом под самое горло. Волосы собраны, хотя черные пряди всё равно падают на лицо, норовят спрятать глаза. Я не мешаю им.
Когда я выхожу из дома, ветер пахнет сырой землёй. Он напоминает о той ночи: о смехе, о гуле музыки, о том, что теперь звучит только в моей голове. Тогда всё казалось игрой, а теперь, молитвой, которая не спасла никого.
Похороны Трейса проходят на старом кладбище, где надгробья стоят так близко друг к другу, будто мёртвые жмутся. Людей много: друзья, одноклассники, кто-то из родственников, пара репортёров, которые уже ничего не ждут от этой истории.
Я стою в стороне, на расстоянии. Не потому что мне нельзя быть ближе, а потому что я не имею права на прощание. В груди бьётся что-то живое, почти болезненное и это не горе. Это осознание, что всё идёт как должно.
Крис стоит у самой могилы. Плечи опущены, пальцы мёртво вцепились в ткань пальто. Он неподвижен. Только редкое моргание выдаёт, что он всё ещё жив.
Я вижу его профиль, и внутри что-то колется. Нет, никакой жалости. Скорее узнавание боли, которая теперь всегда будет в нём жить. Его глаза пустые, и в этой пустоте есть что-то страшнее слёз.
Я ловлю себя на том, что смотрю на него слишком долго. Он не видит меня, или делает вид, что не видит. И это, наверное, правильно.
Когда гроб опускают, все вокруг крестятся, шепчут что-то о покое, о молодости, о том, что "жизнь несправедлива". А я думаю: "справедливость - это то, что мы приносим сами."
Долго не решаюсь подойти. Но когда люди начинают расходиться, что-то тянет меня вперёд. Он стоит, не двигаясь, и не замечает, что дождь уже пробивает его волосы, скользит по лицу.
— Крис... — зову тихо, будто боюсь, что он исчезнет, если сказать громче.
Он не оборачивается сразу. Только спустя пару секунд, будто слова пробиваются через слой тумана.
— Мне жаль, — говорю я, и понимаю, как банально это звучит.
— Жаль? — он усмехается коротко, безрадостно.— Всем жаль.
Я не знаю, что ответить. Он продолжает, тихо, но с тем напряжением, что режет воздух.
— Я мог его спасти, — говорит он. — Чёрт, Синди... я должен был быть рядом.
Он опускает голову.
— Если бы я тогда не ушел... Если бы не оставил его, может, он был бы жив.
Он делает вдох, но воздух будто не входит в лёгкие.
— Он... — Крис сжал кулаки, губы дрожали. — Он не мог так глупо себя загубить.
Я смотрела на него, а он продолжал, словно вынужден говорить это вслух:
— Трейс... он не мог просто баловаться этими... веществами. Он слишком умный, слишком осторожный. Так глупо... просто так.
Он сделал паузу, глаза опустились на землю, пустые и полные боли:
— Это не мог быть несчастный случай. Не мог.
Я не чувствую ног. Всё тело как будто покрылось инеем. Он не смотрит на меня, только в землю, где уже темнеет свежий холм. Крис проводит рукой по лицу, будто пытается стереть с него память.
Я делаю шаг ближе.
— Ты не знал, — говорю я тихо. — Никто не мог знать.
— А должен был.
Я вижу, как он сжимает кулаки, как ногти впиваются в ладони. Глаза его становятся стеклянными, но ни одной слезы. Только горло ходит неровно, будто он пытается удержать внутри что-то, что давно хочет вырваться.
Я хочу сказать, что всё это не его вина. Хочу, но не могу. Потому что я знаю, что это правда лишь наполовину.
— Мы не всегда можем спасти тех, кто рядом, — шепчу я.
— Мы должны хотя бы попытаться, — отвечает он.
Дождь усиливается. Ветер шевелит его волосы, прилипшие к вискам. Я поднимаю зонт, но он не двигается.
Несколько минут спустя мы сидим в машине, в черном седане, чья кожа пропитана ароматом чего-то пряного, напоминающего дорогой табак. Дворники лениво чертят по стеклу. Фары отражаются в мокром асфальте, а за окнами расплываются силуэты могильных деревьев: чёрные, безликие.
Я смотрю на Криса. Он сидит, опустив голову, руки сцеплены на коленях. Молчит уже долго, с тех пор как мы ушли с кладбища. Лицо бледное, под глазами синеватые тени. Дождь барабанит по крыше, и его равномерный стук будто держит нас на плаву.
— Хочешь поговорить? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Он качает головой.
— Не знаю, что тут говорить. Всё кончилось.
Он делает вдох, и слова вырываются рывками, будто рвёт из себя.
— Я мог что-то сделать. Но я... я был занят, черт возьми.
Я отвожу взгляд. Слова "занят" звенят внутри как стук по металлу. Я помню, чем он был занят. Помню. Мной. Он проводит ладонью по лицу.
«Он видит не то, что нужно».
Чтобы сбить этот шёпот, я вдруг говорю:
— Давай не об этом. Пожалуйста, — я поворачиваюсь к нему. — Давай просто поговорим о чём-то другом. О чём угодно.
Он поднимает на меня взгляд растерянный, усталый.
— О чём, Синди?
Я задумчиво смотрю в окно. Дождь превращает свет фонаря в размытое золото.
— О Швеции, например.
Он моргает, не сразу понимая.
— О чём?
— О Швеции, — повторяю я. — Странно, да? Просто... иногда я представляю, что уезжаю туда. Там холодно, но красиво. Люди там не суетятся, не шумят. Вечером сидят у каминов, пьют чай с лимоном, а за окнами идёт снег. Всё медленное. Всё чистое.
Он слушает, молчит. Я продолжаю, тихо, будто рассказываю сон:
— Я бы хотела уехать туда. И тебя увезти.
Он откидывается на спинку сиденья, прикрывает глаза.
— В Швецию, значит?
— Почему нет? — я улыбаюсь, и мне кажется, что улыбка у меня выходит по-настоящему. — Там солнце зимой почти не поднимается. Можно сидеть у окна и смотреть на серое небо весь день. Никто не будет ждать, что ты станешь кем-то. Никто не будет помнить, что ты потерял.
— Зачем тебе туда? — спрашивает он.
Я делаю паузу, ловлю дыхание.
— Чтобы начать заново.
Он поворачивается ко мне, вглядывается. На его лице нет ни тени энтузиазма, но я и не жду ничего другого. Было бы странно ждать. Его взгляд скользит по мне так же равнодушно, как по любому случайному прохожему за окном. Я слишком долго смотрю на него, изучая каждую черту, каждое едва заметное движение. Конечно же, я сказала первое, что пришло мне в голову. Я уже на своем месте. И внезапно меня настигает простая мысль. Каждое мое слово было лишь еще одной попыткой задержать его взгляд. Еще одной нелепой уловкой, чтобы остаться в центре его внимания хотя бы на мгновение.
— Ты и правда думаешь, что от этого можно сбежать?
— Если не оборачиваться, — отвечаю я.
Он снова замолкает, смотрит в окно. За стеклом дождь сливается с туманом, фонарь дрожит в его бликах. Крис может оставить все позади. Я знаю это. Ему нужен только шанс. Среди всех людей я выбрала именно его. И чем дольше смотрю на него, тем сильнее убеждаюсь, что не ошиблась. Он может начать всё заново. А я помогу ему в этом.
Крис сидит близко. Слишком близко. Его рукав едва касается моего, и от этого прикосновения будто проходит ток. Я ловлю каждый его вдох, чувствую, как тепло его кожи пробивается сквозь ткань пальто. Мир за окном исчезает, остаётся только этот тесный кокон из дождя, дыхания и невысказанных слов. Он поворачивает голову, и наши лица оказываются почти вплотную. Я чувствую, как его дыхание касается губ, и внутри что-то вспыхивает, не просто желание, а жажда. Как будто весь мир создан ради этой секунды, ради того, чтобы я дотронулась, чтобы связь замкнулась. Я подношу руку к его лицу, не касаясь, всего на миллиметр. Воздух между пальцами и его кожей густеет, становится горячим. Граница между мирами трескается.
Он шепчет:
— Синди...
Только моё имя. Но оно звучит так, будто произнесено не им одним. Его глаза тёмные, блестят, и где-то в глубине вспыхивает не его свет. Я отдёргиваюсь, мгновение, и всё рушится: гул, напряжение, дыхание. Крис откидывается на спинку сиденья, прикрывает глаза. Я тоже отворачиваюсь, смотрю в мокрое окно и сдерживаю дрожь.
Мне кажется, что я вижу его иначе, чем все вокруг. Как будто за его спиной расправились черные крылья, скрытые тенью, а тьма в глазах не просто грусть, а бесконечная могущественная пропасть, которую хочется обнимать и падать в неё одновременно.