часть 18
Пронизывающий январский ветер хлестал по лицу, срывая последние шелушения кожи, пугая крольчат, прижавшихся друг к другу у дороги. Я куталась в тонкую куртку, чувствуя, как холод пробирается не только в тело, но и в душу. Каждая минута казалась вечностью, наполненной тоской осенних дней.
Макс, обычно такой жизнерадостный, ссутулился у обочины, нервно теребя замочек куртки. Его глаза, обычно полные озорства, сейчас отражали тревогу, когда он бросал взгляды на Глеба, безжизненно находившегося в машине.
Глеб… При одном взгляде на него сердце сжималось.
Леша. Его растрепанные волосы, испарина на висках, тихие, прерывистые стоны – каждый звук причинял боль.
Мы оказались здесь не случайно, так же как и тот джип. Напряжение, которое было час назад, превратилось в молчаливый крик.
Леше стало плохо: резкая боль, бледность, холодный пот.
Теперь мы ждали, вдали от города, под безразличным небом.
Я смотрела на облака, похожие на уплывающие корабли, и пыталась сдержать отчаяние, чтобы не тревожить парней. Плечо ныло от острой боли, холод обжигал щеки. Я уселась прямо на снег, не в силах больше ходить в ожидании. Запах хвои и мокрой земли казался предвестником чего-то окончательного, и я боролась с этими мыслями.
Макс подошел, положил руку мне на плечо. Его молчаливое присутствие дарило крупицу тепла. Пару минут назад он обзвонил наших людей, знакомых из полиции. Мало кто понял что-то из телефонного разговора, который прерывался шуршанием из-за недостатка связи, но геолокация была доставлена.
Вдруг сквозь тучи пробились лучи заходящего солнца, окрасив небо в багряные и золотые тона. Казалось, природа смилостивилась. И в этот момент, когда надежда начала зарождаться, послышался звук сирены. Долгожданный, исцеляющий звук скорой помощи.
Я посмотрела на Макса, и в его глазах тоже зажглась надежда, но также все угасло, понимая, что один из нас точно уже не нуждается в скорой.
Мучительные минуты только начинаются.
Холод пронизывал обнаженные участки кожи, пробираясь даже сквозь теплую куртку, которую мне надели врачи скорой. Но физическая боль почти не ощущалась. Все затмевал тупой, ноющий страх, разливавшийся внутри, как ледяная вода, сковывающая мои мысли и чувства. Мое поврежденное плечо пульсировало, но я не обращала на это внимания.
Я сидела в теплом салоне скорой, но озноб не проходил. Мой взгляд был прикован к заледеневшему окну, через которое я наблюдала развернувшуюся трагедию. Мигалки скорой и полицейских машин, словно пульсирующие сердца, разрезали зимнюю тьму, отбрасывая блики на белоснежный, хрустящий под ногами снег. Казалось, сама природа вторила этой скорби, оплакивая случившееся.
В свете фар я увидела их. Сначала фары выхватили силуэт машины – нашей машины. Потом появились их тени, быстрые, встревоженные. Я узнала походку Макара, моего парня. Рядом с ним бежали братья Глеба – Кирилл и Антон.
– Макар! – крикнула я, поморщившись от больного горла.
Он опередил всех, добравшись до скорой. В его глазах отражались бездна ужаса и свет облегчения. Он распахнул дверь и заключил меня в объятия, уткнувшись лицом в мои волосы, скованные морозом. Я ощутила, как его тело, продрогшее от холода, сотрясается от пережитого напряжения.
– Боже, Вишенка, ты жива… Как ты? – прошептал он, отстраняясь и внимательно осматривая меня.
Я не могла ответить. Слова застряли в горле. Звуки вокруг казались приглушенными, словно я находилась под толстым слоем ваты. Я просто ткнула пальцем в сторону искореженной машины.
Я чувствовала странный стыд, чувство вины. Это пугало. Слезы подступили к краю, готовые вырваться наружу.
Из искореженного металла, словно из глубины, извлекли его. Белая простыня, накинутая на тело, на снегу казалась зловещим призраком. Глеб. Воспоминания – его смех, наши песни под гитару, его шутки – захлестнули меня, лишая воздуха от боли.
Тут же, словно тень, появилась Алена. Увидев неподвижное тело, накрытое белой простыней, она издала крик, который пронзил воздух, словно ледяной клинок. Этот звук, казалось, разорвал не только тишину заснеженной ночи, но и мое собственное сердце. Она упала на колени прямо в снег, ее тело сотрясалось от горьких рыданий. Кирилл, опасаясь, что она поранится, подхватил ее, пытаясь утешить безутешную девушку. Было видно, как он сдерживал эмоции, старался не подать виду, но в глазах стоял лед. Они превратились в кусочки стекла.
Лица Антона и Макара, бледные и словно выцветшие под ярким светом, предстали передо мной. Еще вчера мы были единым целым за общим столом, наполненным смехом и беззаботностью. Сегодня же их мир рухнул – они потеряли брата. Я ощущала их боль, их застывшую скорбь. Они стояли, опираясь на капот машины и наблюдая, как осматривают тело. Они пытались удержаться на плаву в этом море горя, но в их глазах плескалась такая бездна печали, что у меня перехватило дыхание.
Врачи скорой помощи осматривали Мака с Лешей. Быстрый осмотр, вопросы, суетливые движения. Я знала, что они чувствуют облегчение, что остались живы. Но это облегчение тонуло в океане горя.
Я отвернулась от окна, не в силах больше смотреть на эту картину. Хотелось закрыть глаза и проснуться. Чтобы это все оказалось страшным сном. Но реальность была жестокой и неумолимой.
Макар снова сел рядом со мной, взял мою руку в свою, сжимая ее, словно боясь потерять. Я почувствовала тепло его руки, и это единственное, что приносило какое-то подобие утешения. Но даже это тепло не могло растопить лед, сковавший мое сердце. Зима была не только снаружи, но и внутри меня.
***
Прошло всего полторы недели. Не только город, но и моя внутренняя реальность была затянута серой, гнетущей пеленой. Все мои чувства были словно приглушены плотной тканью, не дающей им полностью угаснуть, но и не позволяющей проявиться во всей силе. Боль не исчезла, она лишь переместилась вглубь, став пульсирующей, ноющей раной. Макар же, несмотря на собственное истощение – он почти не спал и почти не ел – был моей неизменной опорой. Я видела, как с каждым часом он становился старше, как на его обычно гладком лбу проступали новые морщинки, а в глазах поселилась глубокая, всепоглощающая усталость.
Он взял на себя организацию похорон Глеба. Ксюша была опустошена, как только узнала о его смерти. Даже девочки, которые были знакомы с ним меньше всего, провожали с достоинством.
Его родные прилетели из-за границы, чтобы проститься. Его компания, которая была его семьей долгие дни, месяцы, года, была слишком потрясена, чтобы что-то делать.
Поэтому Макар взял все в свои руки. Он сам обзванивал морги, занимался оформлением места на кладбище и договаривался о церковном отпевании. Я улавливала обрывки его телефонных разговоров: его голос звучал спокойно и деловито, но за этой внешней невозмутимостью скрывалась настоящая буря чувств. Он обсуждал детали, касающиеся гроба, венков и поминального обеда. Слова, которые раньше казались лишь абстрактными понятиями, теперь приобрели пугающую, мучительную реальность.
— Ев, нужно выбрать музыку для похорон. Может, ты знаешь что-то из его плейлиста?
— Музыку? – переспросила я.
Музыка на похороны была странной.
— Да. Просто он, Глеб, как только ему исполнилось 18, подписал документы и все дела, что с ним сделать после смерти. А после сказал нам, чтобы мы включили его любимые треки на похоронах, тогда мы посмеялись, — он приподнял уголки губ, — Сейчас это кажется реальностью.
— Конечно, — ответила я, поглаживая его по спине в успокаивающем жесте.
Выбирать музыку для похорон… для человека, который совсем недавно пел и веселился на мотогонках… это было выше моих сил, но оставить Макара одного еще хуже. Парни помогали с организацией чем могли.
Макс сидел за компьютером часами, просматривая списки ритуальных услуг, сравнивая цены, выбирая фотографии для памятника.
Кир позвонил всем друзьям и знакомым, сообщая о дате и времени похорон. Я слышала, как он сдерживал слезы, разговаривая с родными.
Однажды ночью я не смогла заснуть. Встала выпить воды, когда услышала с дивана: он ворочался, вздыхал во сне. Я прислушалась и услышала, как он тихо стонет слова о прощении Глебу.
Рядом сидела Олеся, гладила его по волосам. Мне стало так жаль его, этого сильного, любящего парня, вынужденного нести на своих плечах такую тяжесть. Он был лучшим другом Глеба, они дружили с детства. Я знала, что он в глубине души винит себя за то, что не сел за руль, а скинул ключи на друга.
Утром я встала раньше всех и приготовила завтрак. Я знала, что аппетита у многих не будет, но я настояла на еде. Мне нужно было, чтобы у всех были силы. Мне нужно было хоть как-то поддержать.
— Завтракай, — я взяла его блокнот с записями, — Давай я что-нибудь сделаю? Может, помогу с организацией поминок? Или с венками? — спросила я, глядя ему в глаза.
Он покачал головой.
— Нет, Вишенка. Тебе нужно отдохнуть. Я сам справлюсь.
Я покачала головой в негодовании. Он не может справиться один. Эта боль, это горе – они разрывали его на части. И я чувствовала себя беспомощной, не зная, как ему помочь.
Я просто забрала записную книжку себе и увидела список дел. Там были и поминки, и место на кладбище, и музыка, и много чего еще. Я тихонько вырвала листок, оставив записку "Я помогу", вычеркнула несколько пунктов и позвонила по указанным номерам. Что-то я уточнила, что-то сама организовала.
Макар, увидев проделанную работу, лишь обнял меня.
— Спасибо, что ты есть.
Все было спокойно до самых похорон. Ни записок, ни слова о тех, кто это сделал.
Солнце безжалостно палило, будто хотело высушить последние капли слез, которые я отчаянно пыталась сдержать. Непонятная жара давила на плечи, но холод, живущий внутри меня, был куда сильнее. Мы стояли у могилы Глеба, нашего Глеба. И чувство нереальности происходящего так остро обжигало горло, что хотелось закричать во весь голос.
Рядом со мной стояли Макар и Ксюша. Ксю тряслась всем телом, беззвучно плакала, уткнувшись лицом в плечо брата. Он обнимал ее, пытаясь хоть как-то поддержать, но сам выглядел так, словно из него выкачали всю жизнь.
В моей голове крутилось множество воспоминаний: моменты, когда мы проводили время вместе. Его мы все просто обожали. Он был душой компании вместе с Киром, просто генератором самых безумных идей, самым добрым и отзывчивым парнем, которого я когда-либо знала. Он умел смешить до колик, поддерживать в трудную минуту и просто быть рядом, когда это было нужно. Он был нашей опорой, нашим лучом света, нашим… всем.
Я знала его меньше всех, но даже так, он запал мне в душу.
И вот, его больше нет. Автомобильная авария. Один миг, и все оборвалось. Отчаяние, которое захлестывало с головой. Мы не могли поверить, что это правда. Что его больше нет.
Вспоминаю, как мы вместе выбирали гроб. Как сидели в зале прощания, опустошенно глядя на его неподвижное лицо. Он выглядел так, словно просто уснул. И казалось, вот-вот откроет глаза, улыбнется своей лучезарной улыбкой и скажет что-нибудь смешное.
Но он не открыл.
Сейчас мы стояли у его могилы, и мне казалось, что это какой-то страшный сон. Что я сейчас проснусь, и Леха позвонит, предложит покататься на великах или сходить в кино.
Но это был не сон. Это была реальность. Жестокая, беспощадная реальность.
Священник читал молитву. Я не слушала. В голове роились обрывки воспоминаний: как мы вместе праздновали Новый год, как таскали его с Аленой по магазинам, как я учила его готовить, как он учил меня играть на гитаре, как мы смеялись до слез над какой-нибудь глупой шуткой. Все это было так близко, так живо, словно это было вчера. А теперь это – просто история воспоминаний.
Люди подходили к могиле, бросали цветы. Его родные плакали.
Когда настала моя очередь, я подошла к могиле, положила букет сирени – его любимых, которые я с трудом раздобыла среди зимних дней. Я наклонилась и прошептала:
Прощай, дорогой. Мы тебя никогда не забудем, - голос дрожал, слезы душили. Хотелось сказать еще что-то, но слова застревали в горле.
Я отошла назад и увидела, как Макс подошел к могиле. Он молча стоял, глядя на фотографию на стенде. Потом достал из кармана маленькую машинку – точную копию той, на которой Глеб ездил – и положил ее рядом с цветами. По его щекам скатилась слеза, которую он тут же вытер.
После похорон мы еще долго стояли у могилы, не в силах уйти. Мы делились воспоминаниями, смешными историями, рассказывали о том, каким он был замечательным человеком. И в этих воспоминаниях, в этом общем горе, мы находили какое-то утешение.
Я понимала, что жизнь продолжается. Что нам нужно жить дальше, несмотря на боль и утрату. Но Леха всегда будет с нами. В наших сердцах, в наших воспоминаниях. Он навсегда останется нашим лучшим другом, нашим лучиком света. И мы постараемся прожить нашу жизнь так, чтобы он нами гордился.
Солнце резало глаза, но смотреть на него было легче, чем на лицо Антона. Он сидел на качелях, как маленький потерянный мальчик, безжизненно покачиваясь взад-вперед. Смерть Глеба, лучшего друга, выбила его из колеи. Обычно жизнерадостный и энергичный, сейчас он казался тенью самого себя.
Макар выглядел не лучше, бледный как мраморная статуя. Я подошла к нему, села рядом на скамью и взяла его руку в свою. Его ладонь была ледяной.
— Родной мой, - сказала я тихо.
Он молча кивнул, глядя на меня. Уголки его губ приподнялись в ответе мне, будто голос пропал. Я крепче сжала его руку.
— Знаю, как тебе сейчас тяжело. Костя был твоим братом, - именно братом, они все считали себя братьями, - это огромная потеря.
Он вздохнул, и я подтянула его к себе, обнимая. Он зарылся лицом в мои волосы. Я чувствовала, как его плечи немного подрагивают от нервов. Я гладила его по спине, хотя понимала, что ничто сейчас не может по-настоящему облегчить его боль.
— Я здесь, я рядом.
Он что-то прошептал и отстранился.
— Знаешь, он хотел стать музыкантом, - сказал Макар и улыбнулся, - то гитаристом, то клавишником, то ударником, - он рассмеялся, - так и не выбрал. Самый веселый и самый удачливый из всех нас, а в плане отношений у него было много выбора. Кому не понравится умный, харизматичный и сильный парень с репутацией бэд боя?
Я улыбнулась.
Только ни одна из его пассий не пришла даже, - он покачал головой, словно клевеща на них.
В каждом его слове звучала неподдельная скорбь.
Я молча слушала, просто держа его за руку. Иногда тихонько поддакивала.
Я знала, что сейчас ему нужно просто выговориться, выплеснуть свою боль. Ему нужно было знать, что он не один.
Подошли Максим и Кирилл, Леша с Антоном, и мы все выстроились в круг, рассказывая некоторые факты о Глебе. Пока парни вспоминали былое, я тихонько ушла к Ксю и Алене.
Девушки молча сидели на бордюре, вглядываясь в пустоту. Обе плакали. Ксюша тихо, беззвучно, как будто боялась кого-то потревожить. Слезы Али уже высохли, оставив разводы туши на лице.
Я села посередине и обняла их. Головы легли мне на плечи, мы молча всматривались в плывущие облака.
— Почему? Почему это случилось с ним? – спросила Ксюша.
Я обняла ее крепче, не зная, что ответить. Какие слова утешения можно найти в такой ситуации? Их просто нет.
— Время лечит, так говорят? – сказала я.
— Оно не лечит, – сказала Аля.
— Верно. Время дает привыкнуть и отпустить, но никогда не вылечивает рану. Остается шрам, большой или маленький, но он есть.
— Хочется просто умереть, – прошептала Ксю, – Я так и не сказала ему о своей любви, девочки.
— Чего? – подскочила Аля с непонимающим взглядом, – Он же старше тебя.
Ксюша вытерла слезы.
— Я ждала восемнадцатилетия, чтобы признаться, но… – она замолчала, – Не смогу.
Я погладила ее по плечу, а она обняла меня крепко, прижимаясь к груди, словно к сестре.
Я знала, что время не лечит. Сейчас им нужна была наша поддержка, наша любовь, наша дружба. Все мы постараемся сделать все, что в наших силах, чтобы помочь другому пережить эту утрату. Глеб бы этого хотел. Он всегда был тем, кто объединял. И даже после своей смерти он объединил нас в общей скорби и в общей любви к нему. И это то, что его родные и друзья будут хранить в сердцах вечно.