моя вишневая девочка

Дыхание будто замедлилось, а руки обвились и крепко прижали к себе девушку. Она зарыдала сильнее, крики вокруг стали усиливаться, кто-то даже подрался из-за невольно сказанного гадкого слова. Макара нигде не видно, словно сквозь землю провалился, просто пропал. Та компания, к которой он ушел, стояла в стороне, склонив головы. Кто-то кричал, что человека убили, остальные ругались с ними и говорили, что только ранили, и только единицы повышали голос на пару тонов и высказывались, что это был Сокол.
С приездом скорой Максим вынес Кирилла на руках к людям. Живот был перевязан какими-то бинтами, лицо неестественно бледное, состояние бессознательное, что вызывало тревогу и страх. Алена закрыла рот рукой, стараясь успокоиться.
— Тише, он поправится, поехали, — я попыталась привести ее в себя, на ватных ногах мы отправились к машине, которую пригнал поближе Леша.
Кирилла положили на кушетку в машину скорой помощи, с ним поехал Макс, и залезла туда же Алена, хватая своего любимого за руку, как за последнюю надежду в ее жизни. Она прислонилась лбом к его лбу, когда двери скорой захлопнулись.
Леша садится позади в его машину, я бросаюсь следом. Он смотрит на меня обеспокоенным взглядом, в глазах читалось это волнение за друга, хотя лицо оставалось непроницаемым. Я сжала его плечо в знак поддержки, и мы тронулись с места.
— Где остальные? — спросила я спустя время. Езда за мигающей скорой оставляла неприятный след на душе, в глазах рябили красные и синие огни.
— Макар — не знаю. Максим уже позвонил Антону, и он едет сюда, а Глеб узнал, вероятно, он остальных, — монотонно ответил он, и я решила больше не лезть.
Раздался звонок. Я понадеялась, что это Макар, но на экране высветилось совершенно другое имя.
— Вы где?
Я сразу узнала грубый, но тревожный голос Глеба.
— Еду в больницу, где остальные? — ответил Антон, прибавляя газу и обгоняя скорую, чтобы расчистить путь.
— Со мной. Пришли адрес, — звонок уже должен был отключиться, но вдруг заговорил знакомый тембр: — Подожди, Ева с тобой?
Антон глянул на меня, подмечая, чтобы я подала знак внимания.
— Я тут, брат. Телефон выключился, извини.
Мотор ревел мощно и громко, наполняя кабину энергией, а беспокойство летало в воздухе, создавая напряжение момента. Взгляд Антона был прикован к дороге, он старался сохранять внимание, но не получалось: он то и дело отводил взгляд и отвлекался на мысли, сворачивая руль в сторону. Следом возвращал внимание, стараясь держать планку.
Дорога раскинулась перед нами словно длинная лента, она вела туда, где никто не знает, что будет дальше. Вела в неизвестность, скрывая в себе все ответы.
Все вокруг создавало странное впечатление: ком поднимался в горло, дыхание замедлилось, переставая напоминать о том, что это важная часть жизни.
Сердце сжалось от невозможной тоски и смятение, когда на пути показалось высокое и длинное здание больницы. Я металась между надеждой и отчаянием. В голову то и дело лезли плохие сценарии, отчаянные просьбы и боязнь за остальных. Кто знает, как себя сейчас чувствует Аля, находясь прямо рядом с ним? Каждый вдох казался пыткой судьбы, а каждое движение — отражением боли и страха за жизнь друга. Мысли застыли в прошении, а слезы заполонили глаза. Я сморгнула пару раз, капли текли по щекам, пока я не смахнула их ладонью.
На горизонте все ближе появлялось синее здание. Большая надпись украшала его главный вход, красные буквы были будто сигналом к спасению, а может, и гибели. Парковка практически пустовала. Скорая помощь тормознула у входа, из больницы выбежало несколько врачей, судорожно анализируя ситуацию и уже на ходу предпринимая решение.
Мы встали за ними, когда Кирилла увозили на каталке. Он до сих пор был без сознания. Окровавленная кофта насквозь сырая, пропитанная этой жидкостью, что мне стало дурно.
Врачи громко проговаривали диагноз, точнее, он поступил в больницу с несколькими ножевыми ранениями. Парень выглядел изможденным и явно болезненным. Кир приоткрыл глаза, а в них отражался ужас, ошеломление и усталость. На теле заметны раны различной степени кровотечения, раскинутые по нескольким участкам тела. Как я поняла, два пореза были на животе, а один на боку. Раны были очевидным следствием преднамеренного воздействия. Острым лезвием. На боку парня отчетливо виднелась глубокая рана длиной около пятнадцати сантиметров. Кожа вокруг нее порвана и истерта, что свидетельствовало о резком движении ножа. Заметны были подтеки крови, которая, казалось, вытекала неспешно. Внутри раны виднелись слои плотной ткани, которой попытались остановить кровотечение. На поверхности виднелись следы свежей крови и небольшие частицы ткани, которые могли попасть от рубашки при ударе. По форме рана напоминала продольный клин, а её расположение указывало на целенаправленное, умышленное нападение. Вокруг заметны небольшие ранки, как следы борьбы — мелкие порезы и царапины, оставленные, вероятно, при попытке защититься. На лице красовался фингал темно-фиолетового цвета, губа разбита, и появилась короткая дорожка крови из носа.
Врачи и медсестры спешно проводят осмотр и начинают экстренные мероприятия по оказанию помощи, стараясь стабилизировать состояние пациента. Его история еще не полностью ясна, и его будущее зависит от скорости и качества оказанной медицинской помощи.
Кирилла скрывают в операционной, в то время мы садимся на выставленные в ряд железные кресла. Алена неотрывно смотрит в одну точку, как только отпустила руку любимого. Ее глаза стали стеклянными из-за обилия слез, веки набухли, а лицо приобрело красноватый оттенок. Глеб и Леша держались лучше всех, поэтому разговаривали с полицией, объясняя все от и до. Алю не трогали до последнего. Максим уехал за одеждой, понимая, что дело закончится не скоро. Парни держались столбом. А я еще не осознала, что происходит. Мы не были знакомы так близко, его история была для меня загадкой, но он замечательный человек, хоть и первое впечатление было не очень.
Я встала со своего места и пошла к подруге, которая сидела на корточках у дверей операционной, опустив голову на колени. Руками я притянула дрожащую фигуру ближе, чувствуя, как сквозь тонкий свитер проступает жар и отчаянная дрожь. Слёзы подруги обжигали плечо сквозь кардиган. Я обняла ее крепче, вкладывая в них все слова, которые сейчас казались бессмысленными. Я знала, что стоит просто молчать, ждать, пока нам скажут хоть что-то, а только потом говорить. Слова утешения, слова поддержки – всё это казалось сейчас слишком слабым, чтобы заглушить боль и беспокойство, которые пульсировали в каждом вдохе.
Я надеялась на лучшее, но, смотря на состояние Кирилла, мне казалось, что всё может закончиться хуже, чем мы предполагаем. Говорить вслух это я побоялась. Смерть близкого человека – это источник сильной боли, скорби и утраты. Чтобы пережить это, людям требуется масса времени, а иногда и вся жизнь, некоторым и жизни не хватит, чтобы почувствовать облегчение от этой эмоции. Мне не хотелось делать хуже.
Аля отстранилась, подняла заплаканные глаза на меня. Я протянула руку и заправила светлые волосы за уши, убирая с лица. Взяла ее лицо в ладони, тепло улыбаясь.
— Знаешь, - сказала она, захватывая мои ладони и сжимая их- — он же родился в небольшом городе, окруженном небольшими домиками, а потом переехал в город, - начала она повествовать мне историю своего парня, а я не смела перебивать, лишь села прямо на кафель и притянула ее голову к себе на плечо. — В детстве ему всегда давали заботу и любовь. Киру очень нравилось ходить с отцом по лесу за грибами, строить шалаши. Он вообще был активным очень, прямо как сейчас, — она говорила с перебивками, стараясь делать предложения складными и понятными сквозь всхлипы. — Его отец погиб. Говорят, был приступ, и не смогли спасти. Он был добрым, трудолюбивым и ответственным человеком по рассказам, всегда делал что-то новое. Он работал инженером на местной фабрике и старался обеспечить семью всем необходимым.
— А мама?
— Она начала пить. Кир очень любил отца, но с матерью не был так близок. Они переехали, когда ему было семь, и тогда же он погиб, сразу через три месяца. Кир думает, что это был не приступ, а нечто другое, — тихо сказала она. — Он давно не общается с мамой, а лучшим другом ему стал Макар. Его родители очень любили Кирилла и приняли его в семью. Он очень был хорошим, добрым, заботливым, как и сейчас. Несмотря что ведет себя иногда как дурак, — она тихо усмехнулась, — будучи всего лишь подростком, пытался понять, как помочь матери: он бежал со школы, чтобы сидеть с ней, когда она была пьяна, собирал ее по дому, чтобы она не упала, и скрывал слезы. Он сам становился взрослым раньше времени, беря на себя роль опоры для семьи. Внутри его все кипело: горечь утраты, гнев, страх потерять маму тоже, и безысходность, которая казалась бесконечной, — она беззвучно заплакала.
Плохое и трудно детство, сказалось на нем и сейчас. Он ненавидит алкоголь. Ругается, когда кто-то перебирает с ним. Следит за каждым движением близких, заботится и переживает. Макар старается дать ему все это в ответ и помочь.
Я видела, как Кир хлопах Макара по спине, успокаивая, когда тот чуть не сорвался, чтобы ударить человека. Он поддерживал лучшего друга в трудные моменты жизни.
Краем глаза я заметила, как подошли парни, вставая в шеренгу у стенки. Все обратили взор на девушку, что уперла глаза в пол, не смея смотреть в другие точки. Глеб опустился по стене на пол, потирая лицо руками. Я все еще не видела Макара, а сердце как-то странно застучало в плохом предчувствии.
Аля позволила горю беспрепятственно выливаться наружу, а я впитывала его в себя, желая разделить эту тяжесть пополам. Она притихла и шептала что-то неразборчивое на ухо, а я сжимала ее плечи, просто чтобы показать, что я рядом, что не оставлю ее одну наедине с этой бурей эмоций.
— Где Макар? — полушепот раздался по оживленному коридору, где носились врачи.
Больница для меня была неоднозначным местом, но дискомфорта я никогда не чувствовала. Всех врачей обходила с бесстрашием. Мама всегда гордилась мной, когда остальные дети проливали море слез, а я сидела смирно и ждала свою очередь. Здесь пахло лекарствами, свежими белыми халатами, в которых, словно ангелы, ходили люди. Отец называл их «ангелами», хотя я считала, что они проводники между смертью и жизнью. Врачи стараются перетянуть сердце человека на свою сторону, оставить его в живом мире вместо того, чтобы позволить отправиться в другой. Он был человеком науки и говорил, что смерть — это прекращение всех жизненно важных функций организма, необратимый процесс, приводящий к разложению органической материи. Мама же, кроме этого, позиционировала, что смерть — это предмет размышлений о смысле жизни, существовании и природе сознания.
— Не отвечает, - подал почти безжизненный голос Макс.
— Я звонил раз 20, все были проигнорированы, - поддержал Леша.
— С гонок он тоже ушел, незадолго до… - Глеб запнулся, - до этого, - парень кивнул на дверь, за которой лежал Кирилл.
— А Даня? – сказала я, удерживая тошноту.
— Я отправил его в магазин за водой, - ответил Глеб.
— Смотрю, вы в такой ситуации не первый раз, - грустно ответила я, смотря глаза в глаза.
— Нет, просто я очень организованный, быстро соображаю, даже в стрессовых ситуациях, - усмехнулся он и закашлялся от усталости, - Подарок от мамы, она врач в другой больнице.
Я выдохнула, стараясь справиться с подступающей тошнотой. Холодок полз от кончиков пальцев к сердцу, замораживая все внутри. Я достала из сумки разряженный телефон, попыталась его включить в надежде увидеть хотя бы один процент заряда, но все безуспешно. Эти мысли звучали как похоронный марш, каждый из них отсчитывал секунды, превращающиеся в вечность и все больше и больше перетекая в необратимые последствия. С каждым безмолвным ответом на мои многочисленные вопросы тревога росла, разрастаясь в груди колючим комком.
Антону позвонили, и он ушел в тихое место.
Я не обратила внимания и перебирала в голове все возможные сценарии, один страшнее другого. Авария? Несчастный случай? Может, его тоже ранили и не могут найти? Может, он лежит сейчас в снегу, пытаясь просить о помощи? Или уже без сознания? Парни отчаянно пытались ему дозвониться, послали сообщения, передавали поиски знакомым, чтобы те обошли всю местность поблизости. Машины Макара не было, как и его самого. Воображение рисовало жуткие картины, пульсирующие яркими, болезненными мазками. Каждый звук за окном казался криком о помощи, каждый силуэт – зловещей тенью.
Ногти впились в ладонь, оставляя на коже красные полосы, как попытку удержать ускользающую реальность. Дыхание стало поверхностным, прерывистым, словно я бежала марафон, в котором ставка – жизнь.
Я пыталась убедить себя, что все хорошо, что просто сел телефон или он занят, но рациональные доводы разбивались о волну панического страха, захлестывающего с головой. В такие моменты время текло мучительно медленно, каждый миг превращался в пытку неизвестностью. И самое страшное было – беспомощность.
Беспомощность перед лицом неизвестности, перед возможной бедой, перед возможностью потерять того, кто был для меня всем. И это ожидание, эта тягучая, всепоглощающая паника казалась самым страшным испытанием в её жизни.
Кости начало ломить, я осторожно поднялась с места, мягко отталкивая Алю. Дыхание стало учащенным и прерывистым, словно невидимый человек перекрывал его. В глазах помутнело, и все вокруг рассеивалось, превращаясь в отдаленный шум, туманом уходя вверх. Звуки остались приглушенными, кровь приливала к голове. Сердце билось так быстро, что казалось, сейчас оно вырвется из груди и исчезнет — стук было слышно даже в ушах. Руки начали дрожать, ладони вспотели, а внутри разлилась волна паники за жизнь Кирилла, за пропажу Макара, безжалостно поглощая все другие чувства.
Я держала в голове, что приступ — не навсегда, что нужно просто удержаться и не дать ему захватить полностью. Медленно, с трудом я сделала вдох — долгий, глубокий, с ощущением, будто тяну к себе каплю воздуха из глубин.
Ко мне подскочила одна из медсестер, пытаясь что-то сказать, но ее тонкий голосок растворился в белом шуме. Макс подошел ко мне, усаживая на стул. Вроде бы женская рука поглаживала по спине, выводила узоры, которые я моментально старалась распознавать, чтобы отвлечься.
Глеб поднес пластиковый стакан к пересохшим губам, я схватила его и жадно выпила до дна, постепенно успокаиваясь. Молодая девушка в розовой одежде принесла мне таблетки, которые я глотнула насухо.
Сердце замедлило свой бешеный стук, а дыхание обрело ритм. Глаза начали воспринимать окружающее — чуть яснее, чуть чётче. Внутри все ещё трепетало, но я чувствовала, как грудь сдавило от напряжения, вызывая боль и ломку по всему телу. Я пыталась зацепиться за момент спокойствия, понимая, что сейчас — важный шаг к тому, чтобы не потонуть.
— Все? Живая? – Даня присел на корточки передо мной, – Только ты не сляг.
Он, как всегда, старался меня развеселить, превращая это в шутку, такой у него характер. Мы оставались на месте уже пятый час, сидевшие в доме девочки звонили несколько раз, узнавая подробности. Девочки намеревались приехать, но их отговаривали, хотя через полчаса подруги были в больнице. Марина подбежала к Максу, а Олеся, видимо, сама не осознавая, бросилась к Леше, узнавая, как он и Кирилл.
На шестом часу, наконец-то, вышел врач с беспристрастным лицом. Женщина средних лет, блондинистые волосы и мягкие черты лица, она вызывала доверие и была явным профессионалом своего дела. На нее обернулись все и подорвались с мест, подбегая ближе.
Доктор мягко вздохнула, оглядывая нас. Каждый стоял с беспокойством на лице. Сердце бешено билось, надеясь услышать хорошие новости из уст врача.
— Ну, как прошло? — первым сдался Глеб, который пытался поторопить женщину своим резким, обеспокоенным тоном.
— Состояние очень тяжелое, — начала она тихо, словно боясь сказать что-то не то, а на лице кипели разные мысли. — Прошло уже много времени с момента ранения, и большая потеря крови истощила все запасы организма. Внутренние органы подверглись сильному стрессу, есть риск развития осложнений. — Я встала в ступор, а слова врача заставили Алену осесть на стул, чтобы не упасть на ватных ногах. — Сейчас важно лишь сохранить жизнь, но прогноз предельно непрост. Мы делаем все возможное, чтобы стабилизировать его состояние, — продолжил он, вызывая новую волну паники, — но шансы здесь невелики. Все зависит от того, как организм отреагирует в ближайшие часы. — голос остался словно эхом, а взгляд оставался сосредоточенным, будто он сам искал в этом темном облаке надежд хоть искру света.
— К нему можно? — спросила я, подразумевая Алену, которая не сказала и слова с момента прихода доктора.
— Его вскоре перевезут в реанимацию, — женщина глянула на девушку. — но одному можно.
Я взяла Алену под руку, призывая посмотреть на меня.
— Иди.
Она поднялась. Врач взяла ее за локоть, придерживая. Медсестра принесла одноразовый комплект, чтобы девушка надела его и вошла в палату. Остальные остались в немом шоке.
— Он выживет, — четко сказал Максим, опираясь на стену. — Выживет. Он сильный, — повторял он словно мантру, вызывая некоторое доверие этим словам в свою очередь.
Кирилла выкатили на кушетке, чтобы переместить из операционной. К краям подошли его друзья. Он лежал, окутанный бледным светом лампы коридора, и казалось, что даже звуки заглушились, оставляя нас в тишине. Вокруг все наполнилось тревогой и надеждой. Его лицо было изможденным, с вытянутыми ранами, порезами и следами болезненных побоев. Бледное, как у мертвого.
У меня замерло сердце от этой картины.
Подруга прижалась к его койке, держала его руку. Почему-то мне казалось, что я ее понимаю, эти чувства. Мне было безумно страшно, так же, как и ей. Моменты мелькали у нее в глазах, они сияли полотнами, вспоминая всё, что было, сменяясь страхом и отчаянием.
Близкие ему люди окружили его с такой же неутолимой заботой: кто-то держал его за руку, кто-то тихо молился, кто-то просто смотрел, не в силах поверить, что он может уйти так рано. В воздухе висело ощущение безнадежности, и каждая секунда казалась вечностью.
Они все — его близкие, его опора — ощущали, что от каждого их слова, каждого движения врачей зависит его жизнь. Время остановилось в надежде, что его сильное сердце продолжит биться, и он вновь откроет глаза, чтобы увидеть тех, кто любит его больше всего на свете, ценит его и будет ждать до последнего.
Медбрат мягко попросил отойти и провез его в отдельную палату, заблокировав двери. Оставаться запретили, сказав, что позвонят, когда будут новости.
Аля громко спорила, почти навзрыд просилась к нему, но ей строго-настрого запретили. Глеб оттащил ее, упав на колени, прижимал к себе, стараясь успокоить.
Я вышла на воздух, ощущая холодный ветер.
— Заболеешь, дурочка, — Даня накинул на меня куртку, стягивая на груди.
— Плевать, — голос показался не моим, будто подменили.
— Макар не объявился?
— Не знаю. Не звонил никому, — брат выдохнул и обняв меня одной рукой, поцеловал в макушку.
— Я в порядке, — хотя это была ложь.
— Не ври.
— Тогда мне страшно, очень, — после этих слов на глаза навернулись слезы, давая знать о том, что все гораздо хуже.
— Все наладится, — в голосе была ласка.
— Ты сам в это не веришь.
— Верю. Он сильный, а еще не любит оставлять близких одних, выкарабкается.
Я усмехнулась, укладывая голову ему на грудь.
— Поешь, я купил свои любимые кексы.
— Меня тошнит, я не хочу.
— Тогда выпей, — я ощутила движение слева.
В его руках оказалась бутылка воды. Я взяла ее, раскручивая крышку, руки все еще тряслись, и получалось это плохо, но я упорно, не прося помощи, добилась своего. Жидкость полилась по горлу, обдавая холодом стенки.
Я услышала звук двигателя. Серебристая машина мягко скользнула по асфальту, ее тень мерцала в тусклом свете полной луны. Тихий гул мотора растворился на тихой улице, когда она плавно остановилась у входа в больницу. Дверца открылась тихо, подчеркивая гладкость и элегантность авто. Она была будто только из автосалона, только купленная и крайне идеальная. В стеклах отражалось мерцание улицы, предвещая борьбу с тьмой, что неотвратимо приходит каждое утро.
Из салона вышел мужчина в полицейской форме. Я сделала шаг назад, вспоминая неприятные моменты. Он подошел ближе, показывая значок.
– Александр Георгиевич Метелкин, – представился, осматривая меня, – Вы Ева Авдеева?
– Я, – во рту пересохло, – что-то случилось?
– Мы нашли записку и куртку в снегу, когда обыскивали территорию, на ней ваше имя, – проинформировал он, доставая из пакета кожаную куртку Макара.
Я схватила ее.
– Это его, – провернулась к Дане.
– Кого?
– Макара!
Полицейский протянул записку с моим именем, следом – конверт, из которого торчали фотографии. Я с трудом заставила себя взять его в руки, вытаскивая яркие снимки. На них я и Макар, обнимающиеся на улице. На нескольких фото изображен только Макар, и фото были сделаны на гонках.
На улицу вышел Глеб, подходя к нам.
– Как вы думаете, Акимов мог напасть на Кирилла Хромова? – вопрос застыл в жилах.
– Нет! Они друзья детства, зачем ему это? – Алена, услышав эту фразу, подорвалась ближе, заглядывая мне через плечо на снимки.
Перед моими глазами появляется последний снимок.
На этом фото Хромов и Акимов запечатлены последний раз, а позади, - он перевернул фото, - это.
Большими, густо черными буквами, размашисто на обороте фото было выведено слово «KILLER». Мне показалось, что надпись сделана пером, потому что чернила подтекали. Уже высохшие капли оставили отпечатки на лицевой стороне других фотографий.
— Он не мог, - прервал поток мыслей Леша.
Я не заметила, как подошли остальные.
— Вы знаете, где он? Нужно его допросить, - сказал Александр Метелкин, забирая у меня снимки.
Я не верила в то, что он мог такое сделать. Он не мог. Я это знала, его друзья это знали, а значит, это правда. Макар был замечательным.
— Он не отвечает на звонки, как сквозь землю провалился, - высказался Глеб.
— Что? Даже к другу не приехал? – полицейский зло прищурился. – Странно это, дети. Отправьте его в участок, если объявится. Если нет – я объявлю его в розыск как подозреваемого.
— Что? – наконец, вымолвила я. – А если его тоже ранили или похитили?! Вы об этом не подумали? Подставили и все! – крикнула я.
— Успокойтесь, разберемся, - мужчина прошел в больницу, видимо, направляясь к Кириллу, а точнее, к его врачу.
Этот мужчина оставил ужасный, глубокий след своими словами. Ему будто было плевать.
Я развернула письмо, отойдя в сторону. В нем было всего одно предложение:
«Это не все, Ева. Еще увидимся».
Александр незаметно подошел сзади, так что я подпрыгнула, когда он тронул меня за плечо.
— Вы что-то знаете? Я читал дело, говорят, за вами слежка была, — сказал он. — Потом похищение Ксении Акимовой, поджег дома и слежка за Иваном Колесниковым. — Он пригнулся. — Все это связано с вашей компанией, я не верю, что вы не в курсе.
Он развернулся и зашагал к машине, оставляя меня в недоумении.
— Эва! — послышался детский голосок.
— Малыш, — я присела, поднимая ребенка на руки, прижала к себе. — Все хорошо?
Саша до этого мирно спал в машине, у которой на страже стояли все по очереди. Мне вдруг пришла мысль, что ему могут навредить, могут похитить и шантажировать, или еще что похуже. До сих пор неизвестно, кто это делает, зачем и для чего.
— Где папа? — слезы навернулись у него на глазах. — Хочу к нему, тут страшно.
Мальчик обнял меня за шею, всхлипывая и стараясь не плакать.
— Все в порядке, он скоро вернется, — попыталась успокоить его я, усевшись на лавочку. — Ты сам как?
— Хорошо.
Саша положил голову мне на грудь, опираясь всем телом. Ручками он игрался с прядями моих волос, сонно моргая. Во мне поднялось волнение за ребенка. Я не должна дать его в обиду, его никто не тронет, этого не будет. Большие карие глаза смотрят на меня, пытаясь найти ответы на множество вопросов, но ни на один я не могу найти достойный ответ и просто отмалчиваюсь, обнимая мальчишку.
Тишину разрушает новый звук мигалок скорой помощи, следом высвечиваются огни полицейских машин. Суета заполоняет двор больницы, множество полицейских, докторов вывозят на каталке тело, укрытое тканью с головой. Я замираю, надеясь, что это не Макар.
Время останавливается, когда я вижу знакомые темные волосы, выглядывающие из-под тонкой, почти прозрачной ткани.