Глава 32 «Символ победы и поражения»
[Из личных записей: ноябрь 1999г.]
«Самая опасная ложь — это та, которую ты рассказываешь самому себе, чтобы утро казалось светлее»
Скоротечность времени — чувство неприятное, гадкое, почти пугающее. Особенно когда тебе двенадцать, и ты вроде ещё ребёнок, но время уже носится мимо тебя так, будто у него собственный Нимбус в крови.
В начале года казалось, что времени море. Только получил письмо из Хогвартса, только успел обновить мантию, ещё пахнущую новой тканью и родительскими ожиданиями. Первые моменты всегда знаменательны и звучат громче остальных: первая встреча с маглорожденной, с живой легендой, с будущими друзьями, с величественным замком, который умел давить величием и вдохновлять одновременно. Первый урок, первая похвала, первая ссора. Первый сон.
Но дальше время набирало скорость Хогвартс-экспресса, когда тот несётся по рельсам с таким рвением, будто опаздывает в собственную историю. И внезапно весь учебный год промелькнул: драки, смешки, стычки, домашки, попытки казаться старше. Даже десять дней поттеровской комы пролетели быстрее, чем хотелось. Драко и сам не понял, в какой момент начал вести отсчет.
В пятницу, седьмой день комы героя, Малфой сжимал «Заклятье снов» так, словно книга могла в любую секунду удрать. За прошедшую неделю он фактически сросся с этим томом: спал с ним под подушкой, таскал на завтрак, пропускал посиделки с друзьями ради ещё одной главы. Он даже пытался освоить Редуцио, чтобы уменьшить её и таскать в кармане. Но ошибся в руне, и учебник, будто бешеная жаба, начал отпрыгивать от стен, удаляясь по коридору, пока Флитвик не укротил его парой взмахов. У Драко потом горели от стыда уши ещё два часа. После этого решил, что любые магические эксперименты над книгой, от которой зависит твоя психическая целостность, — идея не то чтобы проигрышной тактики, а прямо катастрофической.
Из семи отведённых дней Малфой выжимал всё, как из лимона над зельеварочным котлом. Исписал два пергамента мелким, нервным почерком: имена, практики, редкие упоминания окклюменции и легилименции. Десятки раз бегал в библиотеку. Иногда так быстро, что мантию развевало, как флаг. Мадам Пинс дважды выгоняла его из закрытой секции; один раз — с такими эмоциями, что Драко задумался, не прокляла ли она случайно весь его род.
И всё равно недостаточно. Безумно мало!
Эта ограниченность времени, знаний, доступа выворачивала изнутри. Поэтому в последний, оговорённый с Диггори, день он долго сидел, сжимая книгу в руках, хотя прекрасно знал, где найти старшекурсника.
Вихрем в голове кружились мысли о своих же снах. Самый простой вариант — Империус от Грейнджер — оказался ошибочным. Глупо даже признавать, что он всерьёз об этом думал. Значит, это что-то более легальное, тонкое, заковыристое и менее изученное. Что-то сложнее. Нерешённым также оставался вопрос: кому и зачем это нужно? Честно говоря, кроме Штормёны, в голову никого не приходило. Разве что ещё какое-нибудь маглорождённое отребье. Но отребья обычно не владеют сложными практиками работы со сновидениями.
Так или иначе, в этой книге ответов больше не было. Он вытряс из неё всё, что мог. И, следовательно, она больше была не нужна Малфою. Правда. Абсолютно не нужна. Да.
Но ради Мерлина, как же трудно было разжать пальцы!
Седрик стоял у входа в Большой зал, непринуждённо болтая с парой старшекурсников. Завидев Драко, он коротко кивнул и подошёл навстречу:
— Эй, малец. Принёс? — Малфой молча протянул книгу. Пальцы упирались до последнего, словно решили устроить собственный манифест против расставания. — Спасибо, что не забыл, — улыбнулся Диггори, принимая том. Пролистал несколько страниц, проверяя, не оторвал ли младшекурсник уголки и не повредил ли заклинанием переплёт. — Нашёл, что искал?
— Не знаю, — честно выдохнул Драко.
Седрик схлопнул обложку и посмотрел на него так, будто видел дальше, чем сам Драко когда-либо решался заглянуть. Потом лёгким движением потрепал его по плечу:
— Значит, искал не то.
И ушёл, помахав кому-то в толпе и оставив Малфоя стоять с пустыми руками и тяжёлым, как мокрый плащ, удушающем чувством упущенной возможности. Хотя формально он ничего не упустил: всё прочитал, всё выписал, всё проверил. Но где-то под кадыком зудело: мог больше. Должен был больше.
Это ощущение вцепилось в него мёртвой хваткой на все выходные — восьмой и девятый дни поттеровской комы. Драко мысленно окрестил их «тревожно-собирательными».
Хогвартс бурлил предотъездным хаосом: студенты сновали по замку, как испуганные пикси, собирая вещи из всех уголков, куда они успели распихать учебники, перья и забытые шарфы. Одни пытались вспомнить, кому одолжили свитки, другие — выяснить, кто у кого стянул личные припасы, а третьи — разобраться, кто кому задолжал в рамках «честной сделки». Иногда, как в случае с Лонгботтомом, всё вместе.
Невзирая на то, что ничего нового студенты за год не приобрели, каждый сундук закрывался с таким стоном, будто внутри прятали живого тролля.
Проходя мимо гриффиндорской башни, Малфой уловил, как близнецы Уизли пытались впихнуть в чемодан что-то подозрительно шипящее и дымящееся.
— Фред, оно не влезает!
— Влезет, — уверенно заявил тот, — если сильнее надавить!
Закатив глаза, Драко поспешил дальше. Дикари. Сам он, конечно же, не стал напрягаться и поручил собрать свои вещи домовым эльфам ещё вчера.
А тревога была везде: результаты последних экзаменов всё ещё не вывесили, письма от родителей продолжали прилетать остаточным потоком, и Поттер всё ещё лежал в коме. И от этого школа шумела как большой улей, в котором кто-то потревожил матку.
Прогуливаясь с Тео важным и неторопливым шагом, Малфой замечал не только беснующихся от предвкушения каникул учеников, но и обеспокоенных профессоров. Те передвигались так, словно каждая минута пыталась улизнуть от них в соседний коридор.
Именно тогда взгляд и упал на Грейнджер с Уизли. Они решительно маршировали по подземельям, явно забыв, что здесь обитает Слизерин. Гриффиндорка держала в руках очередную книгу, которую по причинам, понятным только её тревожному гению, до сих пор не сдала в библиотеку. Уизли семенил позади, цепляясь за край её мантии, как испуганный эльф за штанину хозяина, и что-то без конца щебетал ей.
Первым делом Драко решил, что они направлялись портить настроение Снейпу, потому что Грейнджер была недовольна результатом экзамена. Ну или, в случае всезнайки, получить ещё одно «Превосходно» просто потому, что может. Но нет. Даже Северус не смог придраться и капитулировал перед её работой на экзамене, наградив высшей оценкой.
Кстати говоря, это обстоятельство раздражало не меньше, чем её существование: Гермиона сдала все экзамены на высший балл. Особенно досадно это было на фоне того, что у самого Драко по Заклятьям и ЗОТИ вышло всего лишь «Выше ожидаемого» — новая причина его личных трагедий и будущих поднятых бровей Люциуса.
Так что, куда и зачем направлялись гриффиндорцы, не могло не заинтересовать. Разумеется, Нотт и Малфой обменялись быстрым, многозначительным взглядом и тут же последовали за парочкой. Притаились за колонной настолько естественно, будто колонна выросла в конце коридора специально для таких случаев. Голоса были приглушёнными, но подойти ближе значило выдать себя. И потому Драко довольствовался ролью гобелена-наблюдателя.
Грейнджер с Уизли остановились у двери декана Слизерина. Рыжий, осмелев без свидетелей, дёрнул подругу за рукав сильнее:
— Гермиона, он откажет! — взвыл Рон. — С какой стати Снейп вообще станет нам помогать?! — Ответ он, возможно, и получил, но услышал его только дух подземелий, поскольку Грейнджер выдохнула слишком тихо. — Не унижайся перед ним! Ты сама справишься!
И вот, когда обе слизеринские макушки всё-таки высунулись из-за колонны, попали ровно на момент взрыва.
— Я первокурсница, Рон! Не всемогущая ведьма! — сорвалось у неё так резко, что стены будто дрогнули. — Речь идёт о здоровье нашего друга, а не о... баллах! Ты понимаешь, насколько это рискованно? — Уизли сжался, ссутулив плечи и сложив руки в карманы, словно хотел стать незаметнее собственной тени. Гермиона же, дыша рвано, продолжила: — Если они уже что-то придумали, тогда это... — она потрясла книгой в воздухе, — это будет запасным вариантом. Я не могу просто... ничего не делать.
Дверь кабинета с тихим скрипом отворилась, и на пороге появился Северус, кутаясь в своих нескончаемых чёрных мантиях. Драко и Тео одновременно втянули головы — синхронно и профессионально. Когда основные приветствия прозвучали, высунулись уже чуть осторожнее.
— С чего вы решили, что это зелье может помочь мистеру Поттеру? — протянул декан, уже перелистывая принесённый том.
Затаив дыхание, Малфой прислушался, что же ответит Грейнджер. Ведь это именно то, что хотел знать отец: как Поттер спас Камень, как он выжил, как победил Лорда. Но она... либо молчала, либо потеряла голос, либо сформулировала мысль так тихо, что даже заклинание Сонорус бы не помогло.
— Мы не знаем наверняка, профессор, — послышался чуть дрожащий голос Уизли. — Мы можем вам только рассказать, что он говорил о своей боли в шраме перед тем, как...
— Подождите, — прервала его МакГонагалл, вырастая из-за спины Снейпа. — Думаю, мадам Помфри, будет интересна эта информация, верно?
Она оглянулась в кабинет, дождалась ответа и жестом пригласила гриффиндорцев внутрь.
Там, судя по нескольким фигурам, которых можно было увидеть сквозь проём, проходило целое негласное собрание. Когда друзья Поттера вошли в кабинет, Малфой на долю секунды встретился со взглядом крёстного. Тот, прищурившись, едва заметно качнул головой. А в следующую секунду дверь захлопнулась.
Коридор будто выплюнул воздух, а вместе с ним и обоих слизеринцев. Тео выругался себе под нос, что-то бормоча быстрыми, сбивчивыми нотами.
— О чём они говорили? Это зелье для Поттера? С ним всё настолько плохо? — он сыпал вопросами, дёргая Драко за плечо так же отчаянно, как минуту назад Рон дёргал Гермиону.
Но Малфой уже не слушал.
Прислонившись к холодным камням, он смотрел куда-то сквозь Тео. В ушах глухо шумело, как будто коридор стал длиннее, а звуки дальше. Дыхание проваливалось тяжёлыми комками. Мысль, старая, липкая и неприятная, вернулась, как волна, которую никто не ждал.
Что если смерть случится вот так — рядом? Не с незнакомцем из газет. Не с «другом» отца. Не с портретом в учебнике. А здесь. В школе, где он жил. С мальчиком, которого знал лично.
Драко всегда считал, что смерть — это чужая проблема. Она была где-то там: в газетах, в шёпоте родителей, в биографиях великих идиотов. Но стоило ей приблизиться вплотную — всего на расстояние одной двери, одного мальчишки, которого он знает по имени, — как внутри что-то неприятно сжалось. И тогда кто-то в недрах сознания зашептал: «Эй, а ведь это уже почти ты». Смерть переставала быть «чужой», когда становилась «рядом».
Он мельком взглянул на дверь, за которой взрослые решали судьбу Поттера — мальчика, который умудрился стать символом победы и поражения одновременно. Там знали больше. Там решали больше. А ему — снова только ждать. И считать дни, будто от этого что-то изменилось бы.
— Драко? — тихо позвал Тео, щёлкая пальцами перед лицом.
Малфой вынырнул из мыслей и коротко хмыкнул.
— Ну вот, — ухмыльнулся он, чуть вскинув подбородок. — Грейнджер унижается перед Снейпом. Надо же! Думал, у неё хватит гордости.
— Драко, — простонал Тео, — это же серьёзно!
— Всё серьёзно, если смотреть глазами параноика, — отмахнулся Малфой. — Но это дело взрослых. Нас туда не пустят, даже если Поттера будут будить тёмным ритуалом. — Малфой оттолкнулся от стены, встряхнул мантию и натянуто усмехнулся. Но друг не разделял его безмятежности. Тогда, не теряя усмешки, Драко попытался подбодрить, насколько сам был в состоянии: — Да ладно тебе, Тео. Это не наша трагедия. Поттер ведь Избранный. У него оберег, помнишь? Вот ещё увидишь, он всех нас переживёт, засранец! — Когда Тео приподнял один уголок губ, он фыркнул легче: — Пойдём. Если сейчас не успеем в столовую, Грег съест всё сладкое. И крайний день перед каникулами мы запомним не как «тайный совет профессоров», а как «день, когда остались без десерта», — дружелюбно толкнул Нотта в плечо, вызывая слабую ухмылку. — А это настоящая трагедия!
Шутка прозвучала натянуто и фальшиво даже для его собственных ушей.
Малфой шагнул прочь первым, как будто мог сбежать не только от разговора, но и от мыслей. Уже ожидая, что сожаления всё равно догонят. Наяву или во сне.
Тео фыркнул, покачав головой, но поравнялся с другом. Они двинулись по коридору, оставив за спиной то, что в любом случае было решено без детских ушей.
А уже следующим вечером Гермиона смеялась впервые за десять дней.
[Заметка терапевта, апрель 1997г.]
{То, что ты называл стратегией, было тем же, что в других называл несправедливостью}
Зелёный. Драко решил, что его любимый цвет — зелёный.
Не потому, что так положено слизеринцу. Не потому, что это цвет семьи. А потому что в утро последнего дня Хогвартс утопал в зелёных и серебряных лентах, змеиных фигурках, гербах, как будто сам замок надел праздничную мантию в их честь.
В тот момент, когда Малфой зашёл в Большой зал на праздничный ужин, что-то тёплое и густое разлилось в груди, почти как растаявший шоколад. Улыбка сама расползлась по лицу — наглая и неприлично довольная. Слизерин победил. Его факультет победил. Он победил.
Вышестоящие шли следом, рассыпая гордые ухмылки всем недовольным представителям других факультетов.
— Смотри под ноги, Малфой, — фыркнул Блейз, хотя сам глядел в потолок, как будто ожидал, что лично Салазар вот-вот опустится и благословит их всех. Драко, рассмеявшись, столкнулся с ним плечами. — Ты светишься, как новогодняя ёлка, — продолжил Блейз. — Может, тебе ангела над колпаком повесить?
— Выбери самого печального гриффиндорца, — наигранно задумавшись, фыркнул Малфой.
— Какая ёлка? — нахмурился Винс, чей мозг воспринимал любые метафоры как прямое руководство к действию. В руках он уже набирал себе булочек со всей длины слизеринского стола. — Сейчас конец июня...
— Вот именно, мой сладкий друг, — развернувшись на пятках и продолжая путь спиной вперёд, подтвердил Забини. — Ещё слишком рано!
— Или поздно, — вставил Тео, задумчиво глядя на преподавательский стол.
Блейз поиграл бровями, будто прикидывал траекторию временного парадокса, и важно кивнул — мол, аргумент принят.
— Садитесь уже, философы, — цокнула Пэнси, указывая подбородком в сторону мест первокурсников.
С Миллисентой и Дафной дружба её подкосилась. Паркинсон не была из числа всепрощающих, но и истеричностью не славилась. Так что предпочла тактику воздержания от бесед с ними для хладнокровности ума. И уселась между Малфоем и Ноттом, будто те были башнями в её осадной крепости. Драко не стал комментировать. Тео тоже. Иногда молчание — лучшая поддержка.
Разговоры за столом велись активно. Грег подтрунивал над гриффиндорцами, подмечая каждую недовольную гримасу львят и пафосно декларируя их надутое недовольство с такой точностью, будто репетировал весь год. Винс хохотал так, что порой казалось: из него вылетит обратно только что зажеванная булочка с творогом. Пэнси морщила нос при каждом взгляде на Крэбба, но всё равно смеялась, когда Грег озвучивал и её мысли.
Флинт где-то с другого конца стола громко благодарил команду Слизерина за прошедший сезон, но тут же срывался в ругательства на проигрышные подачи. Получался вихрь гордости вперемешку с обидой, как будто кто-то взболтал его эмоции ложкой. Заметив взгляд Малфоя, он вскинул бокал и, усмехнувшись, отсалютовал ему. Драко кивнул в ответ, совершенно неуверенный, что в бокале старшекурсника плескался всего лишь тыквенный сок.
За столом Гриффиндора что-то громко бабахнуло. Финиган отшатнулся, отчаянно размахивая руками, будто пытался отогнать собственную неудачу. Его брови дымились.
— Опять, — с ленивым презрением фыркнул Тео, не удостоив даже полноценного взгляда.
А Лавгуд с обеими Патил, вместо того чтобы реагировать, колдовали над горячими блюдами: жареная курица отплясывала чечётку на столе Рейвенкло, а варёная кукуруза крутилась, как заведённая музыкальная шкатулка. Диггори лишь один раз встретился с Малфоем взглядом и, слегка кивнув, сразу отвернулся к друзьям хаффлпаффцам. Драко нахмурился. Что это было? Признание? Или просто вежливость? А может, он выразил почтение победе Слизерина? Седрик явно не понимал своего отношения к Малфою. Впрочем, Драко к нему — тоже.
Но в один момент все звуки превратились в снежный ком. Нервный шёпоток, будто просквозивший зал резкой, холодной волной, покатился от стола к столу, сливаясь в одно: «Это же Гарри Поттер!». И тут же всё гудение стихло, а взгляды метнулись к проходу.
Гарри Поттер очнулся. Гарри Поттер, который дважды победил Тёмного Лорда, стоял в проходе, заламывая пальцы и краснея, будто внимание было для него самым большим испытанием. Гарри, Салазар его, Поттер, живой и невредимый, быстрым шагом следовал к гриффиндорскому столу, очевидно, желая провалиться под пол или стать одной из парящих свечей.
— Живой, — выдохнула Паркинсон. Слово сорвалось с её губ, будто она сомневалась, что вообще умеет говорить.
Удивление это было или благоговение, Драко так и не понял. Он сам-то не мог произнести и звука. Что-то неприятное и тянущее ворочалось в груди. Не зависть и не злость. Что-то другое. Облегчение? Но почему, ради Мерлина, он должен испытывать облегчение от того, что Поттер выжил?
Избранный не был ему ни другом, ни даже хорошим приятелем. Малфой не входил в число тех, кто благоговел перед его «легендарностью». Напротив, они постоянно враждовали и сцеплялись. Но несмотря на это всё, ощущение было такое, словно из груди аккуратно вынули ледяной нож. Потому что смерть, уже затаившаяся в тенях замка, вдруг отступила. Склонила в почтении голову и сделала шаг назад. Передумала. И ученики, включая самого Малфоя, смогли вдохнуть полной грудью. Этот синхронный вдох расколол помещение на тысячи возбуждённых шёпотков, которые поднялись, как стая птиц.
На фоне вновь возродившегося всеобщего рокота в Большом зале, пожалуй, их компания выглядела пугающе тихой. Подозрительно собранной. Но всё, что Драко мог сейчас — это встретиться глазами со своими — коротко, хмуро, как будто сверялись: «Ты тоже это видел?» — и проследить за Золотым трио, исчезающим в красно-золотой толпе. В этот раз он хотел запомнить каждый их шаг.
Блейз вдруг прыснул, наклоняясь через стол:
— Драко! Драко! — поймав его внимание, Забини растянулся в хищной улыбке. — Ну что, этот сойдёт тебе в качестве ангела на колпак? Или взять кого-то из его друзей? Кого предпочтёшь: Уизли или Грейнджер? Оба слишком румяные, но что поделать...
Малфой лениво отмахнулся от смешков мулата и выпрямился, собирая ускользнувшую концентрацию.
— Смотрите-ка, даже не шатается! — ухмыльнулся он. И сам не понял: прозвучало ли это как издёвка или как странное уважение. — Его, вероятно, накачали всеми возможными зельями, чтобы он не рухнул на входе.
Как и многие другие, слизеринцы не отрывали взгляда от Избранного и его друзей. Драко обращал внимание на мелочи. Как Грейнджер еле сдерживается, чтобы не подпрыгивать на месте, и оттого бескультурно ёрзает на скамье. Как все четыре Уизли хлопают Поттера по плечу, а Рон, судя по всему, слишком сильно, так что Гарри чуть заваливается. Как Гермиона хватает его за руку и с полными глазами счастья щебечет ему что-то в этой какофонии звуков. Как Мальчик-который-дважды-выжил робко улыбается ей и сам тянется обнять подругу, приглаживая непослушные девичьи кудри, которые немедленно вздыбились обратно.
— Хотел бы я такие же восстанавливающие зелья, — пробормотал Нотт, видимо сам не замечая, что произнёс мысли вслух.
— Почти воскрешающие, — кивал Грег.
Тео разом побледнел — быстро и резко, будто кто-то выдернул из него весь цвет. Он поджал губы и поманил пальцем Драко.
— Могли ли они использовать тот камень для того зелья? — спросил едва различимым шёпотом.
Малфой нахмурился, переводя взгляд на преподавательский стол. Снейп невозмутимо кивал речи мадам Хук, пережёвывая ужин с особой тщательностью. И не отрывал взгляд от Поттера.
— Не знаю, — так же тихо выдохнул Драко. — Но если да... — он не закончил.
Потому что не хотел даже мысленно переступать ту черту, когда ненависть окончательно спутается с восхищением. Если это правда, то Грейнджер — не просто надоедливая всезнайка. Она добралась до такого, о чём они могли только мечтать. И учителя ей помогли. Какие ещё правила можно забыть, если ты — любимчик Дамблдора?
— Что? — фыркнула Пэнси, которая, сидя между ними, просто не могла не услышать или промолчать. — Вы совсем спятили? Северус же сказал...
— Тц! — шикнул на неё Малфой, уловив, как косится на них Гринграсс. Он выпрямился и показательно громко хмыкнул: — Неужели Поттеру даже медаль никто не вручит? Упущение со стороны организаторов...
— Да подожди ты, — Блейз отмахнулся, вытягивая шею, как цапля, чтобы рассмотреть кого-то в толпе. — Сейчас все запоздавшие полезут за своими подарками и устроят Поттеру отдельный пир!
— Или Финиган с Уизли запустят фейерверк! — подхватил Винс, расплываясь в кривой, но искренней ухмылке.
Но ни пира, ни подарков, ни обещанных фейерверков так и не случилось. На подиум поднялся Дамблдор. В этот раз он был в вызывающе розовой мантии, будто собирался вести балет, а не школьное собрание. Гул в Большом зале мгновенно стих. Директор прислонил палочку к горлу и провернул её, регулируя громкость собственного голоса. Первый же звук вырвался оглушающе, как порыв ледяного ветра из Северно-Ледовитого океана. Мужчина поморщился и чуть открутил громкость обратно.
— Ещё один год прошёл! — бодро объявил он, оглядывая студентов. — И я вынужден побеспокоить вас хриплой болтовнёй старика, прежде чем мы сможем насладиться пиршеством. — Несмотря на предупреждение, Винс продолжал ковырять шоколадный торт, будто боялся, что он исчезнет, если не охранять его ложкой. — Какой это был год!
Закатив глаза, Вышестоящие прыснули одновременно. Первый год в школе чародейства и волшебства был для Малфоя, как и для его друзей, действительно ещё "каким" знаменательным. Но больше такого не надо. Хотелось, чтобы следующие курсы прошли спокойнее и хоть чуточку предсказуемее. Если судьба позволит, без камней с бессмертием, тёмных лесов и однокурсников, шатающихся между жизнью и смертью.
— Если он так радуется уничтожению артефакта, — скривился Забини, — я понимаю, почему слухи о нём дошли аж до Италии.
— До Италии? — оживился Грег. — И что там говорили?
Но Блейз только приподнял уголок губ — «я в курсе, но вам, нищебродам, не расскажу» — и снова вернул внимание старику.
— Надеюсь, — вещал Дамблдор, — что ваши головы теперь немного полнее, чем были. У вас впереди целое лето, чтобы привести их в порядок и опустошить перед началом следующего года. — Когда рядом с директором материализовался эльф со свитком, Драко вытянулся, будто тем самым мог разглядеть список раньше остальных. Директор поблагодарил слугу, бегло прочитал строки и нахмурился глубже, чем обычно. — Итак, — продолжил он, — похоже, пришло время разыграть Кубок школы. Очки распределились следующим образом: на четвёртом месте Гриффиндор с 312 очками; — Студенты вяло зааплодировали, а Малфой растянулся в победной улыбке. — На третьем — Хаффлпафф с 352 очками; у Рейвенкло — 426. — С каждой новой цифрой шум становился всё гуще и плотнее, словно Большой зал сам надувался этим волнением. — А у Слизерина, — торжественно произнёс директор, — 472!
Слизерин взорвался. Шквал криков, топот, хлопки, взмах мантиями, кто-то, кажется, чуть не опрокинул тыквенный кувшин — всё слилось в один ревущий водоворот.
Драко, улыбаясь на все тридцать два, поднял кубок с тыквенным соком и отсалютовал им Снейпу, чтобы позже с грохотом и ликованием опустить на стол. Крёстный сдержанно качнул головой, но губы сложились почти что в улыбке. Почти.
— Мы выиграли! — орал Крэбб, пытаясь одновременно хлопать Гойла по спине и не раздавить его.
— Мы молодцы! — бил в ладоши Блейз, освещая всех своей улыбкой.
— Мы заслужили это, — кивнул Тео, и глаза его вновь светлели на пару тонов. Будто весь этот год наконец отпустил его плечи, позволив выпрямиться и вдохнуть глубже.
— Да-да, молодец, Слизерин, — позволив факультету пару секунд погреться в собственном триумфе, Дамблдор снова привлёк внимание.
Но тон... что-то в его тоне было не так: слишком ровный, слишком подготовленный, слишком довольный. Драко почувствовал неладное по самому краю слуха, как будто в гимне победы вкралась фальшивая нота. Он не сразу придал этому значение, и улыбка его слегка померкла, лишь когда он заметил, как напрягся Северус: губы тоньше, чем обычно, плечи — чуть каменнее.
— Мне нужно добавить несколько запоздалых баллов, — прокашлявшись, продолжил директор.
У Малфоя брови подскочили выше идеально приглаженной линии волос. Блейз уронил челюсть на уровень столешницы. А Винс, выразив коллективную боль слизеринского народа, охнул:
— Разве так можно?
Но старика в переливающихся робах было не остановить:
— Дайте-ка подумать... Да! — глаза Дамблдора озарились опасным огоньком. — Сначала мистеру Рональду Уизли за лучшую партию в шахматы, которую Хогвартс видел за многие годы, я присуждаю Гриффиндору 50 очков.
Крики гриффиндорцев разрезали пространство. Даже было слышно, как вопил Перси Уизли, сияющий, будто его лично избрали министром магии:
— Мой младший брат, знаете ли! — тыкал он пальцем от рыжей макушки брата к своей груди. — Мой младший брат! Прошёл гигантские шахматы МакГонагалл!
Драко поджал губы и сложил руки на груди столь академически строго, что мадам Пинс наверняка бы одобрила. Пэнси оскорблённо вскинула бровь, как будто её лично лишили приглашения на бал. Дафна с недоверием вытягивала шею, словно собиралась попасть в Книгу рекордов. Слизеринский стол упорно молчал. Гриффиндор перепрыгнул на третье место в соревновании за Кубок школы.
Но что хуже, Малфой помнил. Помнил кровь на рыжей макушке после того самого выигрышного раунда в шахматы. И помнил истошную мольбу Грейнджер помочь. Сквозь зубы, но надо было признать: Рон заслужил.
Но не 50 за раз, ради Мерлина!
— Во-вторых... — продолжил Дамблдор, будто только разминаясь. — Мисс Гермионе Грейнджер...
Переводя взгляд, Драко затаил дыхание. Грейнджер тоже замерла, гордая и сияющая, словно звезда, которая, конечно же, должна светить ярче всех. И ведь директор мог сказать что угодно, и всё было бы правдой: за высшие оценки по всем экзаменам, за упорность, с которой она шла напролом правилам и нормам, за искренность даже в ораторском деле, с которой она управляла толпой, за исключительную преданность, с которой она бросалась на помощь Поттеру. Да хотя бы за силу, с которой она держится внутри головы Малфоя, не желая вылезать.
Но Дамблдор сказал что-то совсем абстрактное, словно подцепил ходящие по школе слухи:
— ...за использование холодной логики перед лицом огня я присуждаю Гриффиндору 50 очков.
Гермиона в ту же секунду прикрыла лицо руками, качая головой. Прятала то ли слезы, то ли красноту от смущения. Восторг Гриффиндора не утихал добрые несколько минут. А в груди Малфоя что-то неотвратимо сжималось, мешая вдыхать воздух так же ровно, как прежде. "Холодная логика"? Это уже откровенная насмешка. Да она первой бросалась в драку! Если это логика, то Драко — профессор истории магии по ночам.
— Он что, издевается?! — взвилась Пэнси, будто директор лично вылил ей на голову ведро ледяной воды. — Какой к Салазару «огонь»?! Где была её логика, когда она возилась с Огненным?!
— Это уже не важно, — лениво отрезал Блейз, опираясь подбородком на ладонь, словно всё происходящее было скучнейшим спектаклем, и он заранее знал финал.
— Что?
— Посмотри, куда Дамблдор клонит, Паркинсон, — терпеливо пояснил Забини. — Он идёт по списку.
— Он назвал двоих из Золотого трио, — тихо кивнул Драко, хотя внутри у него уже поднимался знакомый, очень малфоевский холодок предчувствия.
Когда Пэнси непонимающе вздёрнула бровь, вмешался Тео:
— У Гриффиндора сейчас 412 баллов, — подсчитал он. Все глянули на стол Рейвенкло, которые так же чуть притихли, подсчитывая результат.
— Следующим будет Поттер, — пробурчал Грег, совершенно лишая момент интриги.
И, словно по сигналу, Дамблдор торжественно вскинул руки:
— На третьем месте — Гарри Поттер!
За драматичную паузу, которую растягивал директор, Драко готов был швырнуть в него горсть винограда. И всерьёз задумался: если кинет, попадёт в очки или в бороду?
— За чистое мужество и выдающуюся храбрость я присуждаю факультету Гриффиндор 60 очков.
Шум ликующих, прыгающих, радостных, бешеных гриффиндорцев казался далёким. Грохот этого восторга перекрыл даже звон столовых приборов. Казалось, где-то там, в красно-золотом углу, взорвалось варево из идиотизма.
— Четыреста семьдесят два, — обречённо прошептал Тео и на какое-то время застыл, даже не вдыхая. — Как у нас.
— Директор ведёт Гриффиндор к победе, — растерянно выдохнула Пэнси, будто только сейчас осознала, что Дамблдор — не просто «сказочный старик», а стратегический противник.
— Но это ведь нечестно! — не выдержал Винс, размахнувшись так, что кубок с соком описал драматическую дугу и окатил Талботта Уингера. Тот разразился визгом и ругательствами. Драко, убрав последствия эмоционального всплеска друга, смерил однокурсника взглядом, которым мог бы и поджечь его праздничную мантию.
— В следующий раз, Малфой, — проворчала Миллисента, — держи свой сарказм провидца при себе! «Медаль ему! Медаль! Ха-ха! Какое упущение!» — передразнила она. — Лучше бы сам медаль нам принёс, раз уж на то пошло.
— Помолчи, Миллисента! — зашипела Пэнси. И даже её выглаженная причёска почти встала дыбом, как у разъярённой кошки.
Драко медленно сжал челюсти. Взгляд стал холодным, стеклянным.
— Булстроуд, — выдохнул он чересчур ровно, — если хочешь ещё раз потренироваться в пародиях, я с радостью дам тебе сценарий. С диалогами. — Он едва заметно улыбнулся: слишком вежливо, чтобы это было безопасно. — Но сейчас сидеть и молчать — лучший подарок, который ты можешь сделать факультету. Не испорти вечер. — Оценив реакцию, добавил привычным сарказмом: — А медаль ты бы всё равно уронила.
Пэнси прыснула, а Миллисента осеклась, втянув голову в плечи. Блейз тихо ударил кулаком по столу, чтобы не расхохотаться вслух. Драко вернул взгляд туда, где толпились гриффиндорцы.
— Мальчик-который-выжил, Избранный, Самый молодой ловец, Герой, Победитель, — скрежетал Малфой. — Да он, похоже, коллекционирует титулы как редкие открытки. Сколько имён ему нужно, чтобы быть довольным?!
Защищать Поттера не спешил никто. Головы закивали дружно, как будто это был старый ритуал — подтверждать недовольство Малфоя, когда тот кипит.
Отвернувшись, Забини тихо прыснул в кулак. Заметив, как Драко прожигает его взглядом, прокашлялся, но не смог сдержать улыбки:
— Зато ты у нас носишь почести Слизеринского Принца, — протянул он масляным тоном.
Пэнси фыркнула, но уголки губ всё же дрогнули.
— Заткнись, Забини, — выдохнул Драко, даже не пытаясь возмутиться. Сил на душевные порывы не осталось.
Дамблдор молчал, позволяя буре эмоций вымести себя. Студенты ликовали, возмущались, хлопали, фыркали. Но стоило директору поднять руку и балаган схлопнулся. Даже Симус, стоящий на столе, сполз вниз.
— Есть разные виды мужества, — пропел Дамблдор, включая профессорский тон, который всегда пах странной смесью мёда и яда. — Чтобы противостоять врагам, требуется огромная храбрость. Но не меньше, чтобы противостоять друзьям. Поэтому я даю 10 очков мистеру Невиллу Лонгботтому.
Грег поперхнулся соком так громко, что звук напоминал чихнувшего гиппогрифа. И жидкость выплеснулась через нос, что стало последним гвоздём в крышку его достоинства. Гриффиндор буйствовал, будто их победа была непонятна ещё когда очки присвоили Грейнджер.
— Лонгботтом?! — выдохнул Тео, будто ему сообщили, что школьную программу отменили, а экзамены придётся сдавать всё равно.
— Мне кажется, — пискнула Пэнси, — или этот тютя и сам не понял, за что его наградили?
Вот тут-то Блейз разразился хохотом, что даже согнулся пополам, уткнувшись лбом в стол. Драко же застыл, вспоминая, как Лонгботтом, по его рассказам, провёл страшную для всех ночь. Пытался остановить друзей. Дерьмовый подарок за смелость.
Интересно получается. Ведь Тео, Блейз и Пэнси остановили драку Грега и Винса в январе. Блейз остановил Драко от ссоры с Тео в марте. Драко остановил Вышестоящих от распространения слухов о драконе. Пэнси, как Невилл, пыталась остановить друзей той ночью, пыталась отговорить Драко от прогулки по замку. Они все спасали и защищали друг друга от ошибок. Не всегда удачно, не всегда правильными методами. Но они пытались. Если бы директор знал об этом, он бы и каждому слизеринцу прибавил баллов? Или такая дружественная арифметика касалась только любимого факультета?
— Это значит, — прогремел Дамблдор, снова собирая на себе все глаза, — что нам нужно немного сменить обстановку.
С хитрой миной он хлопнул в ладоши. В одно мгновение зелёные драпировки стали алыми. Серебро сорвалось, как опавшая чешуя, и превратилось в золото. Огромная Слизеринская змея исчезла. А её место занял не менее огромный гриффиндорский лев.
Слизеринский стол погрузился в траур, сравнимый, пожалуй, только с похоронами достоинства Флинта после последней неудачной подачи.
А Драко, глядя на исчезающую змею и появляющегося льва, вдруг понял, почему он должен был ненавидеть своего директора. Почему отец так долго спорил с матерью о Хогвартсе. Почему говорил, что Дамблдор — опасный волшебник.
Не потому, что несправедливый. А потому, что он всегда побеждает.
[Из личных записей: ноябрь 1996г.]
«Они оставили нас с пустыми руками. И это было лучшее, что они могли для нас сделать. Потому что теперь наши руки были свободны, чтобы браться за новое.»
Последний вечер слизеринцы провели дружными, как никогда за весь год. Сидели кучнее обычного, шутили громче, возмущались синхронно. Даже те, кто обычно держался особняком, придвинулись ближе к общему костру недовольства.
Благодарить за это стоило не только Поттера, но и весь тот разношёрстный сброд, который он таскал за собой. Удивительно, как Гарри мог объединять не только друзей вокруг себя, но и врагов по другую сторону баррикад. И эта традиция расцвела пышным, почти торжественным ядом.
Вероятно, Снейп, зайдя в их общежитие тем вечером, смог ощутить на коже густую, вязкую раздражённость, которой они успели напитать воздух.
— Я рад, что не нашёл вас оплакивающими этот сомнительный приз, — протянул декан тоном, от которого стекло могло покрыться инеем. — И представить не могу, какие зелья способны уравновесить разбитого и хладнокровного слизеринца.
Это было даже похоже на шутку. Драко был уверен: если в мире и существовало зелье, выключающее эмоции, Северус не просто знал рецепт, он, наверное, выпивал чашечку за завтраком.
Ребята дружно хихикнули. С дальнего угла послышалось:
— Да пошёл он!
Кто-то из старшекурсников не сдержался. Кого имели в виду: Поттера, Дамблдора или, упаси Салазар, самого Северуса, предпочли не уточнять. Снейп поднял бровь, но промолчал.
— Но это ведь всё равно нечестно, профессор, — резонно подметила Пэнси, сложив руки так, будто готовилась подавать апелляцию в образовательный суд.
Все и так знали: кое-кто сейчас сидел под балдахином, обиженный на весь мир и при этом свято уверенный, что никто не догадается. Слизеринская гордость не позволяла показывать расстройство даже своим.
— В жизни вообще мало справедливости, мисс Паркинсон, — заготовленной репликой отозвался Северус из категории «я говорю это каждый год». — Для вас это будет уроком. Ведь, по сути, именно такие недотёпы, как мистер Лонгботтом, вносят главные коррективы в планы.
— Лонгботтом принёс Гриффиндору всего 10 баллов! — возмутился кто-то из старшекурсников. Голос был такой запоздало-оскорблённый, будто речь шла о потере наследства.
— Мистер Поттер, мистер Уизли и мисс Грейнджер, к вашему сведению, — разъяснял декан, — были награждены лишь формально. Директор Дамблдор всего лишь вернул Гриффиндору баллы, которые они же умудрились потерять по неизмеримой глупости. — Он прошёлся по молчаливым студентам расчётливым взглядом и произнес чётко: — Насколько вы помните, вы шли вровень с Гриффиндором до их оплошности. Ваше поражение — заслуга мистера Лонгботтома. Его десяти баллов. В следующий раз постарайтесь не допустить столь... трагикомической ситуации. Похоже, у вас наконец появились настоящие конкуренты.
Замечание прозвучало как ложка уксуса в общий котёл настроений — неприятно, но ровно то, что нужно по рецепту. И никто спорить не стал.
Снейп тяжело вздохнул, будто то, что он собирался сказать, было наказанием ему самому. И начал свою явно традиционную, официальную, до боли знакомую надувшимся старшекурсникам напутствующую речь. Про то, что они «должны не отупеть за каникулы», и что «колдовать вне школы им нельзя, если им нет семнадцати». На слове «семнадцати» кто-то в толпе подавился смешком, а остальные вздохнули так дружно, будто это был хоровой номер. Все недовольно погундели, но с законом спорить бесполезно.
— Ну да, — начал Драко причитать Блейзу, когда декан исчез за дверью, — уверен, что удача Золотого трио развалится, если убрать одно из слагаемых.
— Слагаемых? — Блейз нахмурился так, точно никакая математика не входила в его планы на вечер.
— Убери Рона — и Поттер при смерти в лесу, — терпеливо разъяснил Драко, как обычно диктовал домашку. — Убери Поттера — и Уизли валяется без сознания.
— Если выдернуть одну руну, всё заклинание развалится, — распластавшись в кресле, подхватил Тео. — Вот и всё их геройство.
— Но всюду была эта вездесущая заучка, — пренебрежительно махнула рукой Пэнси, словно ожидала, что Гермиона по её велению выпрыгнет из ближайшей стены с поднятой рукой и правильным ответом.
— Именно, — кивнул Драко. — Если Всезнайка Грейнджер вдруг пропадёт, их компашка не сможет использовать и двух чар подряд.
— То есть заменить? И на кого? Ты сам хочешь спасать мир? — усмехнулся Забини. — Приятно было бы прослыть героем, а?
— Нет уж, увольте, — фыркнул Малфой.
Но нелепая мысль всё же вспыхнула: он среди этой троицы. Картинка была абсурдной, будто кто-то сложил пазл из деталей нескольких разных наборов. Поттер бы косился на него с недоверием. Уизли бы огрызался. А он... Возможно бы узнал, зачем Грейнджер появлялась в его снах... Он, Малфой, в роли... сотрудничества. Тут же мотнул головой, точно отгонял назойливого комара. Думать об этом было глупо. Особенно в последнюю ночь перед каникулами.
Раздражение ещё висело в воздухе, но пробивалось что-то другое: непривычное, тихое, тянущее под ложечкой. Может, лёгкая печаль. Может, тень привязанности. Может, осознание, что этот их первый год, каким бы диким он ни был, уже подходил к концу.
Вышестоящие пережёвывали несправедливость в десятый раз: не то чтобы оставалось что обсуждать, а просто цепляясь за любой предлог, чтобы не заканчивать этот вечер. Но время не остановить.
Поздней ночью, когда Грег и Винс бубнили от усталости такие злостные реплики, что даже стены закатывали глаза, они всё-таки разбрелись по кроватям. И в тишине, которая наполнила Слизерин, чувствовалось: что-то важное уходило, растворяясь между балдахинов в рассветных лучах. Но и то, что оставалось, тоже было их.
А утром чемоданов в спальне уже не было. Всё отправили на перрон заранее, не оставив даже шанса вцепиться в ручку и заявить, что ещё не готов.
Первокурсники спустились к озеру. Там Хагрид уже ждал их у лодок.
— Ну что, ребятки, — прогудел он, — обратная дорога! Садитесь, не стесняйтесь.
И что удивительно, даже не нахмурился отдельно на слизеринцев. Почти повод занести день в календарь чудес.
Лодки вновь тихо скользнули по Черному озеру, но уже в обратном направлении. Солнечным летним утром вид на замок вызывал странную щемящую боль в груди и робкую улыбку. Не то надежда на будущее, не то печаль уже прошедшего. Мерещилось, что озеро больше не было чёрным. Оно сияло, почти зеркальное, так что замок в отражении выглядел как забытая мечта, в которой они провели десять сумасшедших, шумных, незаменимых месяцев.
Тео присел рядом с Драко, тоже разглядывая башни Хогвартса. Но быстро опустил взгляд, перебирая в пальцах свою волшебную палочку.
— Было не так плохо, да? — вяло пожал он плечами.
— Ну... — протянул Драко и криво усмехнулся. — За исключением нескольких моментов.
Всего пары смертей, пары тайн, пары идиотских поступков и нескольких бесящих гриффиндорцев — сущие пустяки.
— Я бы не хотел переводиться, — поспешно признался Нотт, словно боялся, что слова убегут.
— Что?
Тео облизал пересохшие губы, собираясь с мыслями.
— Отец завёл тему... про Дурмстранг, — понизил он голос и произнёс это так, точно озвучил проклятие. — И сказал, что Люциус тоже думает о том, чтобы перевести и тебя. — Нотт опустил глаза, но повторил уверенно: — Я бы не хотел переводиться. И... я рад, что и ты поступил в Хогвартс.
Малфой обвёл глазами однокурсников, соперников, Вышестоящих, возвращая взгляд к замку. Проблемы, на самом деле, у него были и до Хогвартса: со снами, с собственной семьей и друзьями. Просто именно в этом месте Драко вырос достаточно, чтобы начать разбираться с ними.
— Я тоже, — чуть помедлив, кивнул он. — Отец может думать, о чём хочет. Но мама уже не позволит ему менять решение.
— Надеюсь, — тихо ответил друг.
— Тео, — Драко положил руку ему на плечо и заглянул в глаза. — Тут ты и Пэнси. Мама не позволит перевести меня.
Друг замолчал, но спустя долгую секунду улыбнулся и закивал так активно, что чуть не уронил палочку. Глаза его тут же нашли Пэнси: она оживлённо объясняла Грегу, какой портрет в какой башне вызывает у неё физическое страдание. Блейз спорил с ней, размахивая руками, будто отмахивался от несуществующих итальянских духов. А Винс, метающийся взглядом между ними, пытался вставить хоть слово, но вечно подвергался перебивкам от друзей. Не обижался, а только глаза закатывал.
— Иногда я завидую ей, — неожиданно выдал Тео с улыбкой. Малфой, не понимая, о чём речь, наклонил голову, и Нотт пояснил: — У неё нет... обязанности быть кем-то для кого-то. Это её выбор.
Драко перевёл взгляд на беззаботно смеющуюся Пэнси. Он так и не разобрался, куда делся мистер Паркинсон и насколько сильное влияние оказывал на дочь. Но она тоже не ощущала себя такой свободной, как о ней думал Тео. Отсутствие давит не меньше, чем присутствие. Просто по-другому.
— Она может провести с тобой и Нарциссой всё лето, — продолжал Тео. — Или запереться в поместье и не бояться... никого.
— Ты тоже можешь, — слишком быстро выдал Драко.
— Нет.
— Сможешь, — твёрже повторил Малфой, точно ставил подпись под договором. — Я поговорю с родителями. — Тео хотел возразить. Его глаза метнулись вверх, воздух уже со свистом пробился внутрь, но Драко качнул головой. — Я больше не собираюсь молчать, Тео. Теперь всё будет иначе.
Сказал это тихо — без бравады, без надменности. Так говорят не угрозы, а обеты. И он давал его не отцу, не друзьям, а себе.
Лодки шли медленно, будто давая каждому шанс оглянуться ещё раз, услышать шум воды, запомнить башни. Хогвартс сиял так ярко, что щемило под рёбрами. Как если бы замок прощался с ними, но обещал встретить вновь.
Тот же маршрут в обратную сторону ощущался перемоткой времени. Словно всё могло снова быть как прежде. Только они уже не были прежними.
Ненависть к Поттеру, тревожные сны, не отвеченные вопросы — ничто не исчезло, поднимаясь с ним к поезду. Но теперь это был не груз, а список задач на следующий год. И самое главное, он уже знал, с чего начать. С того, что не изменилось: с друзей, с зелёной мантии на плечах и с упрямой уверенности, что Малфоев не сломить так просто.
Драко думал, что Хогвартс — это просто школа. Оказалось, это место, где ты учишься не только магии, но и себе.
«Чтобы дотронуться до чистоты, нужно самому сначала сгореть»
— Нарцисса Малфой, чья жизнь доказывает: можно остаться безупречной, даже стоя рядом с пламенем.
***
Боль вспыхнула мгновенно. Словно выныривая откуда-то из толщи самого сознания. Начиналась с кончиков пальцев на правой руке и просачивалась волнами по всему телу. Обжигало так яростно, что у Драко на миг потемнело в глазах. Казалось, рука обратилась в пепел, оставив лишь призрачное воспоминание о конечности.
До слуха донёсся чей-то рёв. В другой ладони что-то контрастом обжигало холодом, намереваясь вырваться. Но пальцы сжимались лишь сильнее, подстрекаемые приступами боли.
Мир дёрнулся, сплющиваясь в точку, где смешались боль, адреналин и первобытный ужас. А затем тело провалилось в ледяную пустоту. Через секунду кожу обдало прохладой. Сотрясаясь от шока, он выронил палочку. Металлические прутья выскользнули из пальцев, ноги подкосились, и он рухнул на спину, прижимая обугленную руку к груди и крича. Кричал и вопил, захлёбываясь слюной и мысленными мольбами о том, чтобы это прекратилось. Агония, длящаяся секунды, ощущалась как долгие часы расплаты.
И только тогда открыл глаза.
Под низким свинцовым небом в закатных лучах возвышался полуразрушенный маяк. Кожу резали порывы морского бриза. Этот холодный ветер был жестоким контрастом пеклу в руке. Боль никуда не ушла, но инстинкт самосохранения сработал тоньше мысли. Увидев промелькнувшее чёрное пятно, он сгруппировался и перекатился в сторону. В ту же секунду, на место, где лежал, с топотом опустились две пары ног.
Конь, чёрный, как смола, носился по периметру крошечного острова. Он бешено тряс головой, пытаясь сорвать с себя металлическую уздечку. С его гривы, пылающей, словно спустившееся на землю солнце, сыпались искры, поджигая сухую траву. Несколько попали на мантию, оставив тёмные пятна, но ткань, к счастью, не вспыхнула. Из темечка существа, переливаясь красно-жёлтыми бликами от огненной гривы, проглядывал чёрный нарост: то ли рог, то ли след чьей-то попытки убийства.
Драко не мог думать ни о чём, кроме всепоглощающей боли. Она была белым шумом, заглушающим всё. Трясущейся левой рукой, сквозь стиснутые зубы и собственные стоны, он наложил на страшный ожог беспалочковое замораживающее заклинание. Не знал, что умеет это делать, но, видимо, отчаяние научило мгновенно.
Прошла вечность, прежде чем смог подняться на ноги, не отрывая взгляда от адского существа. С губ срывались слова — вероятно, ругательства, но их заглушало пронзительное ржание и оглушительный поток ветра.
На правом боку твари мелькало светлое пятно, которое невозможно было разглядеть, пока оно металось в поисках выхода. Драко даже подумал, что это сердце. Он сделал несколько осторожных шагов, пытаясь приблизиться, но жеребец каждый раз шарахался, заходясь в новой ярости.
Когда всё же демон замедлился, взгляд ухватил форму пятна. Это был отпечаток руки. Отпечаток его собственной, обожжённой дотла руки! Эта тварь обожгла его! Но вместо гнева, на который он почти настроился, его накрыла волна испуга и странного, щемящего опустошения. Под чёрной шкурой, обугленным следом, будто сквозь пепел, проглядывала чистейшая белая шерсть.
Как у единорога.
Мысль ударила тихо, но сокрушительно. Нет, это не было чудовищем по своей сути. Это было чистое создание, намеренно искалеченное тёмной магией. Это и был единорог.
И что это значит?! То, что Драко должен помочь бедному существу? Как? С чего вдруг? Зачем?
Разве... у него получилось бы?
Вероятно, он мог бы позвать на помощь. Можно ли каким-то образом покинуть этот проклятый остров? Он бы... Малфой бы и хотел помочь, но понятия не имел, как!
Искры с гривы уже подожгли основание маяка, и огонь, подхваченный ветром, жадно пожирал старые доски. Морской бриз лишь раздувал пламя, а волны яростного шторма бились о скалы далеко внизу, не в силах достичь пожара. И Драко не был уверен, что сможет со своей травмой наколдовать достаточно мощный поток Агуаменти, не истратив весь запас магии.
Но и единорог, в каком бы уродливом обличье он ни был, тоже был в западне. Островок, словно тюремный каземат, запирал его в бушующем океане. Могла ли тварь сгореть от собственного огня? Испытывал ли единорог мучения от своей формы? Страдал ли от собственных ошибок?
Кто сотворил это из невинного существа? Квиррелл? Тёмный Лорд? Должен ли тогда Драко даже пытаться помочь?
Но они здесь вдвоём.
Да и что Малфой мог?! Плыть вплавь по дикому шторму? Призвать метлу и надеяться, что она успеет долететь прежде, чем он сгорит заживо? Ведь даже отца не удалось бы позвать по фамильному кольцу, потому что того не было на пальцах! Он бросил взгляд вокруг — в отдалении виднелись голые утёсы.
Никто не придёт на помощь.
Этот остров станет погибелью для них обоих. Грудь вдруг сжалась, в глазах всё поплыло. Чувства бессилия и уязвимости заполняли тело, как самый противный сироп.
Нужно собраться. Драко необходимо было вновь начать дышать и просто подумать. Вдох, ещё один и снова.
Если только все байки про сказочные силы единорогов вдруг не окажутся правдой... Но как пробиться к чистой душе единорога, скрытой в этом демоническом теле? Утихнет ли огонь, если единорог вырвется из лап тёмной магии?
Как ему помочь?
Драко не знал, получится ли, но безысходность толкала на безмозглые поступки. Он мог хотя бы попробовать. Пошатнулся в сторону травы, уже не дымящейся, а охваченной растущим пожаром, и попытался найти свою волшебную палочку. На это ушло несколько тщетных попыток отыскать место приземления и пара долгих минут.
И... палочка оказалась не его. Чужая. Но поразительно удобно укладывалась в руку.
Схватив её, он всё-таки направил в сторону единорога поток воды. Может, чернота просто смоется? Существо сначала застыло, оглушённое, а затем забилось в новой, неистовой ярости. От его шкуры поднимался пар, и было похоже, что волшебник не охладил, а обжёг его.
Это до жути бесило Драко. Ведь это он испытывал адскую боль, а не этот чёртов испорченный единорог! Надрывал глотку, пытаясь нацелиться на страдающее от боли животное. Заморозка тоже не сработала: разбилась о его раскалённую шкуру мелкими льдинками. Выводил руну за руной, не будучи уверенным, что знал хотя бы половину из них. Это только больше разволновало тварь. Тогда Малфой сосредоточился и попытался обездвижить мечущееся животное. Лишь с пятой попытки заклинание легло верно.
Хромая, он сумел подобраться ближе. Руки дрожали сильнее с каждой секундой. Обожжённая ладонь горела адски под тонкой леденящей коркой. Драко почти был уверен, что лишился руки. Но очередная неизвестная руна, словно чужая палочка сама управляла рукой волшебника, сработала: спустя мгновение воздух над единорогом вспыхнул россыпью тёмных символов. Не один, не десять. Тысячи. Глядя на дребезжащие знаки, хотелось надеяться, что он просто ошибся в руне. Потому что иначе они обречены.
Ужас охватил Малфоя сильнее агонии, почти выбивая кислород. Или то был просто дым, вставший поперёк трахеи. Он ухватился за уздечки. Металл уже начинал раскаляться, но боль отрезвляла.
Пожар разгорался вокруг всё свирепее. Жар от огненной гривы резал воздух. Земля на острове превратилась в чёрный пепел. Даже под множеством удерживающих чар единорог продолжал бороться. И только белое пятно ладони на боку напоминало, что всё это обратимо. Оно пульсировало, то ли вновь затягиваясь чернотой, то ли, наоборот, раздвигая границы.
Подняв голову, заглянул в белёсые глаза существа.
Драко не помнил, как оказался на этом острове. Тревога от этого вопроса должна была подстегнуть его к действиям: к бегству, к собственному спасению, к убийству твари, если это нужно для сохранения собственной жизни. Он мог уйти. Мог. Вопрос: позволено ли?
Но вместо этого губы изогнулись в кривой ухмылке. И будто навязанная мысль пронзила сознание: всё так, как и должно быть.
Собираясь с мыслями, он оглянулся: горящий остров посреди ледяного океана выглядел театрально-нереальным. Точно сцена, заранее приготовленная для его последнего акта. Сквозь треск огня доносился нарастающий грохот волн. Шторм, неотвратимый, как судьба, бился о скалы, и в его рёве слышался чей-то настойчивый, неразборчивый голос, подгоняющий к решению.
Не обречённость, а обида застилала глаза не пролившимися слезами. За бессмысленные попытки что-то изменить, за бесцельные шаги по уже выложенному кем-то другим маршруту, за безрезультатные импульсы, только усугублявшие ситуацию. Ошибка на ошибке и без плана дальнейших действий — вот краткое описание жизни Малфоя.
Но было удивительно спокойно. Смиренно. Если всё предопределено, то Драко отказывался бороться.
В тот же миг, когда палочка выскользнула из его здоровой руки, единорог встал на дыбы. Грива хлынула огненным водопадом, опаляя кожу. Связывающие верёвки вспыхнули, разрываясь. Уздечка с грохотом лопнула. Рёв существа ударил в утёсы и отозвался глухим рокотом в груди.
Драко, машинально отшатнувшись, заметил остатки верёвок и, повинуясь внезапному озарению, вцепился в них. Сквозь боль, сквозь жар, превозмогая себя, он вскинулся на спину единорога.
Не отказывая себе в крике, он вцепился в существо, чувствуя каждой клеткой тела невыносимую боль. Леденящая слабость накрывала пульсирующими волнами: он отдавал свою магию искалеченному созданию. И с каждой новой волной единорог всё меньше брыкался.
Сознание уплывало, уступая место видениям. Мелькали лица: младенец, женщина с книгой, кудрявая девушка с распахнутыми объятиями и знакомой улыбкой. Вспышки пламени вокруг превращались в десятки глаз, провожавших его взглядами: влюблёнными и осуждающими, полными зависти и сострадания. Мир сузился до огненного хора, звучавшего в его крови.
Пламя вокруг билось последними судорогами, теряя свою силу. Но Малфою это уже не могло помочь.
Тьма сомкнула его веки. Он рухнул на белоснежную спину существа, ощутив под щекой мягкость шерсти. Истощённый, опалённый и пустой. Обжигающе холодный отрывистый вдох пронзил лёгкие. А после пришла заветная и милосердная безмятежность.
С последним выдохом из его губ сорвалось то, что когда-то называлось жизнью. Почудилось, что это его душа, как феникс, вырывается из пламени и растворяется в прохладе вечера, пока сам Драко Малфой сгорал в результате своих выборов.
И только один белоснежный единорог был спасён в ту минуту, когда солнце окончательно опустилось за горизонт.
***
[Заметка терапевта, апрель 1997г.]
{Ты думал, это конец истории. Но это было только начало вопросов, на которые у тебя не будет ответов ещё очень долго}