Глава 2 «Двоюродный дядя с тёмного континента»
«Слушай. Учись. Делай выводы. Говори только, когда необходимо.»
— Люциус Малфой, когда всегда.
Своего сына Люциус воспитывал в атмосфере сдержанного сожаления: мол, «всё было бы иначе, если бы Тёмный Лорд добился своего». И при этом палец о палец не ударил, чтобы того вернуть. Уж точно не в восьмидесятых, будучи убежденным в том, что Реддл умер в Годриковой впадине.
В его изложении имя Волан-де-Морта звучало, как имя двоюродного дяди, уехавшего на дальние земли и неожиданно скончавшегося, — с оттенком светлой скорби, уважения и лёгкой досады. После таких речей отец обычно отдалялся, бросив на прощание своё привычное:
— Не разочаруй.
Нарцисса никогда не произносила имя Тома Реддла вслух. Она делала паузу или просто говорила: «он». Тишина после этих слов казалась куда тяжелее.
И в такие моменты Драко вспоминал, как Тео однажды пришёл в Мэнор с теневой полоской фиолетового синяка под воротом рубашки. Никто ничего не сказал. Но именно тогда он впервые понял, что бывает холод не от ветра и не от мрамора полов, а от чьего-то молчания.
В те годы ходило множество слухов. Некоторые утверждали, что Гарри Поттер не выживший, а новый восходящий тёмный маг. Люциус не просто верил, а мечтал, строил схемы, продумывал маршруты к власти. Что, если Поттер — наш новый властелин? И как бы к нему приблизиться первым? И чем чаще отец упоминал гипотезы о превосходстве Поттера, тем меньше Тео Нотт проводил времени в поместье Малфоев.
Маленький наследник рос в окружении этих теорий и планов, возвышающих Мальчика-который-выжил в ранг святого как для сторонников Тёмного Лорда, так и для его противников.
Северус Снейп, крёстный Драко, — по настоянию матери, очевидно, — появлялся в Мэноре примерно раз в год. Обычно в день рождения мальчика. Он приносил книги или редкие зельеварительные ингредиенты в качестве подарка. Оставался максимум на пару часов. Ни сантиментов, ни улыбок — только взгляд, который мог бы заморозить чай.
Малфой-младший даже Северуса пытался представить рядом с той девочкой из сна. Глупо, конечно. Но в сне она тоже была молчалива, как будто знала что-то, чего не знали взрослые. И Драко время от времени, не специально, замечал в незнакомках схожие движения или кудри. Всё мимо.
С презрительной вежливостью крёстный выслушивал идеи Люциуса, после чего напоминал юному Драко:
—Такие теории нельзя озвучивать в обществе. Если ты, конечно, не хочешь, чтобы у твоего отца возникли... неудобства.
Мальчик к нему относился двояко. С одной стороны, Снейп — полукровка, о котором и сам отец отзывался с пренебрежением, но приговаривал: «Стратегически верно», как будто выбор крёстного был очередным шагом к мнимому величию. С другой стороны, Северус вызывал безусловное уважение и опасение не только у детей, но и среди гостей родителей. Сам Драко, возможно, подсознательно боялся, но также восхищался. Не всей душой, разумеется. Но... этим лицом — каменным, как статуя, этим тоном, как будто весь мир — это полянка, которую можно поджечь взглядом. Снейп пах зельями, пылью и разочарованием. Умел замолчать так, что в комнате становилось шумно. Но он был настоящим волшебником: умный, ледяной, всегда в чёрном. В голове малыша он жил рядом с легендами: Мерлин, Морозный Северус и Бездушный Банкир из страшных сказок.
Мужчина был язвителен, но терпим. Особенно к Нарциссе. С ней он говорил иначе: уважительно, даже мягко. Но стоило повернуться к детям, как голос менялся, словно остужался, а слова становились точнее, чем лезвие его любимого зельеварочного ножа. Снейп точно знал, как попасть в самое слабое место собеседника — с хирургической точностью и литературным вывертом.
На своём восьмом дне рождении Малфой даже услышал от крёстного:
— Если будет необходимость... И ты не окажешься совсем неповторимым идиотом, я научу тебя паре трюков.
И Драко решил: крёстные бывают хуже.
Когда ребенок, воодушевлённый странным намёком на обучение, побежал к друзьям, чтобы похвастаться, застал сцену вручения подарков. Не ему — Пэнси и Тео. Мама часто вручала им маленькие презенты. Драко знал это. Но сейчас он заметил, что в руках у Нотта был его старый шарф, а у Паркинсон — деревянный меч, с которым он играл год назад.
Его шарф. Его меч.
Малфой не сказал ни слова. Даже не моргнул. Только после праздника тихо спросил у матери:
— Ты меня всё ещё любишь?
Нарцисса сразу поняла, о чём речь. Она обняла сына и прошептала:
— Конечно, люблю. Но для тебя это просто шарф, который колется, и меч, которым ты больше не играешь. А для них — это как сокровища. Как знак, что здесь им рады. Что они — не чужие.
Драко кивнул. Не дёрнулся, не заплакал. Но он знал: это был его шарф и его меч. Его.
«Маленькие трагедии чистокровных обычно пахнут
дорогим парфюмом и пылью от репутации.»
— Подслушано в буфете у Гринграссов