Глава 1 «Питер Пэн улетел - я остался»
«Время — лишь иллюзия.
Настоящая реальность — это то,
что чувствует сердце.»
[Из личных записей: ноябрь 1996г.]
«Это не дневник.
Это попытка упорядочить абсурд.
Начнём с главного: я НЕ сумасшедший. (Надеюсь)
Просто многослойный.»
Рождение чистокровного наследника — всегда событие. Праздник для всех двадцати восьми священных семейств.
В нормальное время гости собирались бы в роскошно украшенном поместье новоиспечённых родителей, с бокалами лучшего вина из фамильных погребов, дарили бы вышитые вручную комбинезоны, дорогие амулеты и приговаривали с приторными улыбками: «Счастья вашему малышу!».
Но Драко Малфой родился не в нормальное — в катастрофически неправильное время.
Он появился на свет 5 июня 1980 года, после двух мучительно долгих суток в схватках молодой матери, Нарциссы. Люциус запретил ей рожать в больнице Святого Мунго.
Почему? Годами позже Драко придёт к выводу: отец просто не знал, что в очередной момент взбредёт в голову их безносому властителю. А вдруг Тот-Кого-Нельзя-Называть нападёт даже на больницу? Да и Малфои — из тех, кто государственным учреждениям не доверяет в принципе. Даже если они с мраморными стенами.
«Мунго хоть и элитно, но там лечатся всякие: магглорождённые, полукровки, падшие аристократы. Это уже снижение чистоты пространства», — отзывался Люциус.
Данное решение почти стоило ему жизни супруги.
Тёмный Лорд, разумеется, не был тогда настроен надолго отпускать своего приближённого. Уже через пару часов после родов Люциус оставил сына кутаться в слезах (Драко надеется, что по большей части — слезах счастья) и в объятиях ещё обессиленной жены, потому что был вызван. И праздновал. Да-да, именно так он потом объяснил это сыну, когда тот по-детски невинно спросил про вечеринку в честь его рождения.
— Разумеется, праздновал. Разнёс к чёрту памятник в центре Лондона. Была феерия!
И действительно, в те годы Малфой-младший не слышал ни о чём более впечатляющем. Люциус взорвал не абы что — Питера Пэна в Кенсингтонских садах. Фейерверком. Как в сказке: мальчик улетел в небо, оставив за собой сверкающую волшебную пыль.
Символично, — подумал юный волшебник, когда услышал эту историю впервые. Один мальчик улетел, другой — только родился.
Радовался ли Волан-де-Морт рождению наследника чистокровных и верных Малфоев? Скорее всего, нет. И слава Салазару! Потому что Драко и представить себе не мог семейную колдографию прекрасных белокурых молодых родителей и новорожденного сынишки с этим безносым и лысым крокодилом посередине.
Да, странное было время.
Тёмный Лорд уже давно отбросил человеческую оболочку и превратился в нечто. Он был на пике силы, страха и влияния. Разгар террора.
Пожиратели Смерти устраивали взрывы, нападали на маглорождённых и маглов, пытали, убивали. Орден Феникса защищал, собирал сведения, организовывал скрытые операции. Магловские происшествия — обвалы мостов, взрывы газа, пожары — часто на самом деле были магическими атаками. Министерство пыталось делать вид, что контролирует ситуацию.
Никто ничего не контролировал.
Позже, когда мальчишка Малфой прочтёт хроники того времени, он отметит: «Олухи и недоумки. У одних — истерия, у других — паника, у третьих — тяга к крови. Всё это — не война. Это хаос, затянувшийся на десять лет».
И всё же, Драко поймал удачный момент, чтобы вылезти в этот кровожадный мир. Он успел вскочить в последний вагон. Родись он на пару месяцев позже, и его отец, в попытке выслужиться, вполне мог бы своему Лорду сам лично принести сына на блюдечке с золотой каёмочкой. Это предположение волшебник сделает много лет спустя, когда узнает о пророчестве Трелони, сделанном в конце лета 1980-го. Пророчестве о ребёнке, способном победить Тёмного Лорда.
Если бы он оказался ребёнком из пророчества...
Но Волан-де-Морт выбрал Гарри Поттера.
И на самом деле Драко мог бы даже поблагодарить Поттера за его жертву. В какой-нибудь параллельной вселенной, и всё же... Потому что именно благодаря его существованию Малфой получил шанс на нормальное, пусть и недолгое, детство.
[Заметка терапевта, 1996 г.]
{Попробуй не объяснять. Просто наблюдай.
Даже хаос имеет форму, если не пытаться его склеить.}
Итак, Драко рос здоровым, но, как рассказывала Топси, очень крикливым младенцем.
Пророчество сбылось. Волан-де-Морт пал. Министерство, как всегда, проснулось поздно, но шумно: пожирателей начали отлавливать. Те, в свою очередь, начали активно сдавать друг друга ради сокращения срока в Азкабане или, представьте себе только эту глупость, полного освобождения. Министерские идиоты!
Некоторые сбежали в заморские страны, другие затаились. А Люциус Малфой вышел сухим из воды. И надо признать, Драко восхищался его изворотливостью. Ну, правда, как ему поверили? Империус? Серьезно? А способности у него к окклюменции эти клоуны из министерства не проверили? Или сделали поблажку, мол, молодой отец?
Нет, Драко знал правду. Отец научил. Всё дело в деньгах. Во влиянии, в шантаже, в манипуляциях, в нужных знакомствах и в подкупе. Это были уроки, которые он пронесёт с собой сквозь всю жизнь. И даже готов искренне поблагодарить отца за них.
Когда, спустя недолгий срок ареста, Люциус вернулся в Малфой-мэнор живым, невредимым и оправданным, образовалась этакая картина счастливой, чистокровной, порядочной семьи: заботливая мать, уважаемый отец и очаровательный ребёнок. И всё же это была лишь весёлая карикатура на уродливую любовь. И чем старше становился Драко, тем больше сомневался, что готов принять эту их любовь.
[Из личных записей: ноябрь 2002 г.]
«Она не учила меня, как быть хорошим. Она учила, как быть достойным.
Разница пришла позже. Сложная, но важная».
Нарцисса не раз говорила сыну, как жалеет, что не видела его первых шагов и не слышала первых слов. Драко не обижался. Он понимал: ей требовалась реабилитация — после всего стресса, в ходе которого проходила беременность (война, например), после тяжелых родов, а также переживаний о судьбе мужа и сестры после исчезновения Тёмного Лорда.
Первые два года жизни ему заменяла всё и сразу эльфийка Топси: няню, кормилицу, мать, отца, а иногда даже лошадку. Бедняжка старалась как могла: кормила, переодевала, пела странные колыбельные, мяукала на потолок, чтобы развлечь. Именно её голосом, вероятно, прозвучало первое слово Драко. (Нарцисса всю жизнь предпочитала об этом не думать.)
Но позже, оправившись, мать вернулась к привычной роли хозяйки Мэнора и взяла воспитание сына в свои хрупкие, но железные руки. Она читала ему книжки перед сном, учила выводить первые буквы, развивала малыша всесторонне: от сборки пирамидки из кубиков до различий между Французской и Британской розой. Леди Малфой учила наследника не просто говорить — произносить. Не просто кланяться — преподносить себя.
Когда Драко вырос, он понял: в те годы Нарцисса стала матерью не только для него, своего единственного сына, но и для ещё двоих малышей. Тео и Пэнси часто гостили в Мэноре, и, хотя он искренне любил проводить время с друзьями, в порыве детской ревности иногда дулся на мать.
— Она приедет на следующей неделе, — могла сказать Нарцисса за очередным уроком по правильному положению чашки в руке, поправляя складки на скатерти. — Ты ведь не против, если Пэнси поживёт у нас пару дней? Девочке не хватает тепла.
Она произносила это тем же тоном, каким обычно просила эльфа сменить шёлковые занавески в салоне: мягко, буднично и без возможности возражения.
Будучи совсем маленьким, Драко обижался и бурчал:
— А зачем ей вообще сюда приезжать?
Позже, овладев взрослым искусством наблюдения, он понял: когда Пэнси в доме, ему следовало быть чуть вежливее, чуть послушнее. Мама это ценила.
Маленький Драко не до конца понимал, почему родительница так нежна с чужой девочкой. Пэнси часто путалась в обращениях. Однажды она назвала Нарциссу «мама», и та замерла — не от ужаса, нет, а от чего-то иного. От какой-то тени на сердце. Тогда он вышел из комнаты. Просто захотелось.
Люциус же воспитывал наследника. Словно миниатюрную, усовершенствованную версию себя. Так же, как когда-то Абраксас воспитывал Люциуса. Как деда воспитывал прадед. А того — его отец. И так далее, в глубину веков.
Как только Драко уверенно выпрямил спину и перестал бояться смотреть взрослым магам в глаза, отец повёл мальчика по светским приёмам, как по полю битвы: ужин в доме Гойлов, выставка у Гринграссов, охота с Ноттами, прогулка с Паркинсонами — всё это было не развлечением, а практикой, уроками, тренировкой.
Это было не просто воспитание — это была дрессировка. И она работала.
Надо сказать, Поттеру вновь стоило отдать должное: благодаря его трагично спасающему рождению ни один из тех уроков не состоялся в тени Тёмного Лорда и его собраний с трупами маглов вместо скатертей на столах.
Если Нарцисса была вечерним светом в оранжерее — мягким, умиротворяющим, идеальным, — то Люциус был ледяным порывом северного ветра. Тем, после которого щёки горят, дыхание перехватывает, а шаг становится чётче. Но таким, за которым невозможно не идти.
— Драко, запомни: власть — не в заклятиях. Власть — в том, кто говорит первым, и в том, кто умеет молчать последним.
Эту фразу отец повторял так часто, что она отпечаталась в голове Малфоя-младшего чуть ли не раньше, чем «Силенцио!» или «Крючком и запястьем, Драко, не маши как магл!».
С раннего детства мальчик был втянут в мир чистокровной политики и игр влияний. Впервые он попал на дипломатическую встречу, когда ему было шесть. Бархатная манжета щекотала запястье, воротник костюма душил с преднамеренной элегантностью, а желудок сжимался в эдакую чистокровную тревогу.
Но Люциус лишь бросил:
— Ты — Малфой. Остальное неважно.
И с тех пор Драко знал, что важно.
Малфои — истинные члены Голубого Общества, по которым фамильная гордость текла гуще, чем кровь. Им не отказывают, им кланяются. С ними заключают сделки, на которых держится половина магического мира. Ребёнок знал свою родословную не только по портретам и протяжным монологам отца, но и по книгам, где фамилия Малфой обязательно выделялась жирным курсивом, а иногда и со сноской: «см. также: могущество, деньги, чистота».
«Малфой не спрашивает, он утверждает»
— Подслушано в Мэноре ровно за три секунды до того, как у кого-то началась паническая атака.
Драко узнал, что волшебник, прежде чем научился читать слово «волшебник». Никто не объяснял, ему просто сообщили. И точка.
Его первого магического выброса ждали с таким напряжением, будто он — не маг, а неудачное зелье, которое вот-вот вспыхнет. Когда на шестом году жизни наследника в доме Малфоев впервые самопроизвольно взлетели книги, Люциус заявил, что это «момент славы». Отец, кажется, впервые за много лет позволил себе настоящую эмоцию: аж брови дёрнулись. Для Люциуса — почти истерика. Топси утверждала, что он чуть не прослезился. Наверное, она преувеличивала.
Дра-ко Мал-фой. Достойный по праву рождения. По праву крови, по праву имени... О, как малыш бахвалился своим происхождением! Уверенность в собственной исключительности проросла в нём раньше, чем первый зуб. Гордость, элегантность, контроль — не просто добродетели, а его крёстные. Три кита Малфоевского воспитания.
Отец и дед гордились младшим наследником. Ну конечно, они гордились. Вылепили очередной безупречный фарфор для фамильной витрины.
Но был один нюанс. Один крошечный, едва заметный сбой в идеально выстроенной системе.
Сны.
Сначала обычные: рыцари, драконы, мальчишеские подвиги с деревянными мечами. Но чем чаще у мальчика случались магические выбросы, тем чаще приходили другие сновидения — странные, смазанные, как плохой колдоснимок.
Не было лиц, не было имён. Только эмоции и ощущения: смех, свет, грязные руки, стиснутые зубы. Девочка в серой мантии, с книгой подмышкой. Шум — тонкий, звенящий, как стеклянный звон. Иногда — танец. Иногда — слёзы. Иногда — взгляд, полный страха, и руки, связанные верёвкой. Иногда — хриплый кашель в маленькой библиотеке и запах вишни.
Драко не знал, что это. Не знал, кто. Но во снах волшебник был другим. Будто кто-то знал его лучше, чем он сам. И принимал не из-за имени, герба или статуса — просто так.
Конечно, ребёнок не мог придавать этим иллюзиям большого значения.
Много ли человек помнит о своём детстве?
Драко Малфой лучше всего помнил сны.
[Из личных записей: февраль 1997 г.]
«Во сне всё было проще. Там я не Малфой. Я был просто... мальчик.»
***
Драко сидел в тени дуба на мягкой, как подушка, траве, вглядывался в дорожку к дому. Ждал, но никто не приходил. Задремал, окружённый летним теплом, освежающим ветром, запахом яблок и щебетом птиц, когда с характерным хлопком материализовалась эльфийка, и с ней собака, которая, возможно, собиралась вот-вот научиться разговаривать, потому что уже была размером почти с саму служанку.
Он воскликнул с искренним восторгом, протягивая руки к собаке, чья радость была столь же бурной, сколь и беспорядочной. Эльфийка запищала, всеми своими крошечными конечностями пытаясь удержать поводок. Она что-то говорила, но птицы щебетали так громко!
Малфой насторожился, приподнял бровь и переспросил. Но, честно говоря, Драко больше интересовал в тот момент один грач, величественно пролетевший мимо. Эльфийка продолжала тараторить, явно теряя над собой контроль, и он, с сочувствием великодушного лорда, мягко прервал её поток. Та обрадованно отпустила поводок и исчезла, хлопнув по воздуху, как по щеке.
Подняв глаза, он заметил силуэт за занавеской особняка. Призрак? Шпион? Он поклонился. Идеально, как учили. Пусть подумают, что кланялся солнцу или дому, или духу репутации. Выбирать зрителю.
Собака тем временем носилась у его ног. Он снял ботинки, закатал штанины и, потрепав её за ухом, пустился бегать — с ней и от неё. Роса щекотала щиколотки, ветер трепал рубашку, солнце слепило глаза, липкие следы питомца оставались на одежде. И он смеялся. Беспомощно, искренне, до слёз.
Здесь была совсем другая обстановка. Никаких выговоров. Никаких уроков. Никаких «ты не оправдал». Только Малфой и собака. И небо. А ещё ощущение свободы, эмоции детства и чувства лёгкости.
Как будто знал, что это нельзя повторить.
Совсем иное место. Не Мэнор и даже не Уилтшир. Здесь не было ни Тео, ни Пэнси, ни даже Топси. И уж точно ни одной собаки у них не было. Может, это Нотт так разыгрывал Драко? Сейчас вот выскочит из-за дерева и как начнёт смеяться! А собака вдруг обратится в домового эльфа Добби!
Но ничего не происходило. И это было не так уж важно...
Он играл с собакой, что-то приятное говорил ей, звал догнать. И вот животное повалило его в траву. Он барахтался, отбивался, пытался вырваться из поцелуев собачьей любви. Потом сел, отряхнулся, обулся. Мама говорила, что Драко быстро растёт. Ноги и руки непривычно большие — запутался в шнурках. Разумеется.
Перед глазами возникли детские ботиночки: скромные розовые девчачьи туфли. Но Драко не видел таких у Паркинсон или сестёр Гринграсс. Только в театре. Поднял на девочку глаза и прищурился. Но не смог рассмотреть — так ярко светило солнце!
Без тени стеснения она уселась рядом на траву, зажала его ладонь между своими теплыми руками и зажмурилась. Что-то шептала, но ветер унёс слова.
Где-то наверху громко зашумела листва на дереве. И ощущение покоя, странного, сильного и плотного, как чай с медом, разливалось по его груди. Драко казалось, что это мгновение можно растянуть, сделать вечностью.
И он бы остался.
***