Птенцы. О неожиданностях
Ворота Горки поросли плющом, который всегда зеленый, и Райра подозревала, что лоза вьется по черным прутьям не просто так. Тонкий намек на имя ректора. И то же сочетание цветов: смесь зеленого и оранжевого, когда листья подгнивают на краях.
День перекатил через середину три часа назад, и двор Академии заполнился студентами, снимающими на ходу верхние части формы. Пиджаки слетали с плеч, перемещались в сумки, падали на траву, служа хозяевам местами для сидения. Высматривать Анею оказалось утомительно. В жилом корпусе заваривалась суета, в которой легко потеряться, крыльцо обрастало девушками и парнями с сигаретами и трубками. Пахло теплой осенью, пылью и ночной грозой. Райра решила, что это важно, и запомнила.
— Прошу простить, леди... — Анея, запнулась, зацепилась туфлей за выгнутый дугой сучок и исправилась: — Извини, Райра, я опоздала.
Райра кивнула, криво усмехаясь.
— Бывает. Идем.
Возможно, она казалась резкой и грубой — впрочем, такой она и была, — но Райра не умела иначе. Экономила слова и нервы, предпочитала сократить речь до смысла, а не размазывать идею по тексту, пока не закончится терпение. Терпения у нее было мало, и любого другого, кто решился бы опоздать, она послала бы к черту в ту же секунду, но Анея — исключительный случай.
Красивая. И до невозможного скучная, будто сама в себя не верит. А чему верить? Лживой магии, посредственным умениям и абсолютному нежеланию учиться? Райра знала: Анея достаточно способна, чтобы выкрутиться, и ее колдовства хватило бы с лихвой, чтобы заморочить головы слабым преподавателям или студентам, что ей ничего не стоило получить оценку не навыками, а хитростью и улыбкой — нежной, как первый цвет яблони. Но Анея слишком труслива, слишком слаба и слишком неуверенна. И Райра на это «слишком» купилась.
Маршрут до кафе — короткое переплетение пыльных дорог и разговоров ни о чем. Анея боялась, и Райра это чувствовала, старалась не пугать, но пугала еще больше. В конечном счете перестала стараться, когда туфельки на аккуратных каблуках коснулись первой ступеньки.
— Что-то не так? — Анея обернулась и ее голубые глаза были темнее обычного. Так выглядит настороженность?
— Все в порядке, — мотнула головой Райра. — Просто задумалась. Не заморачивайся.
«Заморачивайся» — какое подходящее слово для той, кто может наводить морок на других, но утопает в нем сама. Анея — обманка, то ли змея, то ли птичка, и, если поступила в «Ласточкину горку», наверное, птичка, но сколько же перевертышей видели каменные стены и пестрые шторы? Больше, чем любая другая Академия. Одна Лиана чего стоит.
Анея говорила, Райра думала и понимала, что из всех «слишком» в Анее больше прочих — «казаться». Казаться красивее и надевать только то, что хорошо смотрится именно на ней, казаться умнее и вести беседу, чтобы не наткнуться на тему, в которой ни черта не смыслишь, казаться важнее и не произносить и слова о семье, казаться правильнее и ни в коем случае не класть локти на стол. Райру научили — еще много лет назад, еще родители, еще до того, как закрылась дверь интерната, — не казаться, а быть, и Анея сейчас врезалась в привычный мир, как игла врезается в шелк.
Анея должна была раздражать, но не раздражала, а интересовала. Было в ее вежливости затаенное бунтарство, в высоком голосе — мягкость, в смущенных взглядах — игра. Райра цеплялась за эти осколки и собирала их в другой витраж, скрытый за первым. Может, получиться маленькая копия, которую Райра покажет и попросить воспроизвести в большем масштабе?
Кофе остыл и был допит залпом, когда пряность сентября разбавил кислотно-малиновый закат. На тонком лезвии горизонта балансировала Горка, к ней тянулась тусклая нить дороги. Анея — с невозможно прямой спиной, легким румянцем и удивительной грацией юной леди из старых романов — молчала. И Райре понравилось ее молчание, как могло бы нравится чтение стихов для вызова грозы.
Гроза отменялась. Был тихий вечер на пороге выходных, острая усмешка луны и смягчившаяся — Райры. И у самых ворот едва слышное, хриплое и непривычно смущенное:
— Может, повторим? Когда будет время...
Анея улыбнулась, чуть растрепавшиеся пушистые волосы заблестели кровавым золотом.
— Хорошо.
И ушла. Ее силуэт сливался с сумерками и тусклыми стенами корпуса.