In Love Universe

Отталкиваю чонгука, понимая, что нарубила дров. Таких, что не разгребу вовек. Но выбраться не получается, как и не получается не смотреть в его синие глаза, прошивающие меня насквозь. Не может быть, что я только что с ним целовалась, не может быть, что позволяла делать все, что только заблагорассудится. Рывком тянусь к рубашке и стараюсь застегнуть сразу на все пуговицы, но пальцы не слушаются, они словно одеревенели.

—Уже жалеешь, — мои руки обхватывает Чонгук и притягивает к себе, так сильно, что оттолкнуть не могу.

—Отпусти, — отворачиваюсь, прикусывая губу. Но в ответ тишина, лишь руки сильнее сжимают меня.

Все прекращается, когда слышится настойчивый стук в дверь.
Я видела, что ты сюда зашел. Тебя вызывают в деканат! — писклявый голос какой-то девушки разрывает пространство. Вот так просто, стоя в объятиях своего студента, я начинаю понимать, что выйти отсюда мне нельзя, но и стоять дальше невыносимо.

—Не открывай, — смотрю на дверь так, словно это волк какой.

—Не бойся, — он обхватывает мою голову и быстро целует в распухшие губы, после чего толкает меня в одну из кабинок. Пульс шандарахает в висках. Боже, что я делаю?

—Закройся там, — звучит приказ, пока подрагивающие руки пытаются коснуться ручки.

Раз и два. Я заперта изнутри, дышу через раз, потому что паникую, потому что мне обидно, и потому что страшно.

Отдаленно слышу голоса, грубую брань, но уши словно бетоном заливает, и да, я не могу сориентироваться. Только когда шаги стихают, мне удается возобновить самообладание. Кусая губы, я сажусь на корточки и глубоко дышу. Раз. Два. Три. Спокойно. Глубоко и спокойно. У них нет доказательств. Нет ведь, так? А кому нужны доказательства, если вопрос стоит настолько остро?

Как будто не было историй, где даже слух становился причиной увольнения.

Вася, спокойно. Ты должна сохранить долбанное спокойствие. И плевать, что жилы выкручиваются от напряжения. Ты сможешь, спокойно. Просто спокойно. Надо решать проблемы по мере их чертового поступления.

Мой телефон вибрирует, приходится брать трубку окоченевшими пальцами, даже не глядя на экран.

—Ким Джису , спуститесь в деканат. У нас тут неприятная ситуация, и необходимо ваше присутствие.

—Да, — хриплю в ответ, отчетливо понимая, что заведующая после этого разговора уволит меня. Просто возьмет и уволит. Я не смогу ее винить.

На автомате выхожу из кабинки, затем и из уборной, совершенно растерянная спускаюсь на первый этаж, и в абсолютно коматозном состоянии заходу в деканат. Ощущение, будто моя жизнь разделилась на «до» и «после». Все, к чему шла столько времени, все, что было таким трудом достигнуто, прямо сейчас разлетается на мельчайшие осколки. Но самое противное во всем этом, что я даже сейчас не смогла дать достойный отпор, потому что…потому что я не могу найти ни одного разумного пояснения своему поведению.

Вместо того, чтобы оттолкнуть вместо того, чтобы показать протест и свое отношение к ситуации, я распадалась на атомы в горячих объятиях, я теряю себя, я не я. Не та Василиса, которая раньше легкостью справлялась со студентами, решившими, что им все можно. Ни разу в своей жизни я не допускала подобной ситуации, на меня смотрели с уважением, меня если и рассматривали, как сексуальный объект, то очень быстро обламывали зубы о мою решительность и внутреннюю силу, работающую сиреной для всех, кто смеет думать иначе. Стираю слезы и пытаюсь дышать, просто дышать.

Но и я раньше не терялась в обществе студентов, не целовалась с ними и не получала чертового удовольствия от этого.

Втянув воздух поглубже, захожу в деканат, сталкиваясь с заведующей и руководством. Хмурые лица не предвещают ничего хорошего, но я стараюсь держать на лице маску спокойствия.

—госпожа Ким , ваш студент напал на другого студента. Парня сейчас осматривает врач, — без особых предисловий кидает мне заведующая. Взгляд серых глаз внимательный и немного подозрительный. Словно сканирующий.
Я слушаю и до меня доходит смысл с задержкой в пару секунд.

—Кто?

—Новенький, — дополняет проректор по воспитательной работе. Мужчина за сорок прищуривается, словно понимает чуть больше, чем я. — Чон Чонгук.

—Я проведу воспитательную работу, — сухим профессиональным языком отвечаю так, как ответила бы в любой другой ситуации. Но у самой холодный пот скатывается по спине, а в голове полнейший сумбур.

—Вась, давай поговорим наедине.

Заведующая уводит меня в сторону, в кабинет для совещаний, пока моя нервная система делает своеобразный кульбит.

—Причина, по которой он напал на Чхве Усока в том, что он оскорбил тебя. А до меня дошли слухи, что у вас отношения с Чонгуком .

Вот теперь звучит мой приговор, но женщина смотрит на меня так, что я не могу понять до конца ее отношение к этой информации.

—Послушайте, это …

Теплая ладонь ложится на мою ледяную руку, но это не успокаивает меня. Я должна отказаться от них, отказаться от группы и просто исчезнуть с поля зрения, пусть мне дадут других студентов, а лучше я переведусь подальше от этой экспериментальной группы, зачем мне сдались эти технари? Уйду на свою кафедру перевода и теоретической/прикладной лингвистики и дело с концом.

—Нет, я закончу. В слухи я не верю, я верю людям, о которых ползут эти слухи. Ты восприняла это серьезно, но это неправильно. Сейчас во многом все зависит от тебя, а зная твой характер, Джису , я могу предугадать дальнейший ход… Если ты откажешься от группы, то все поймут, что это правда. Соберись сейчас и покажи, что ты та самая Джису , которую я брала на работу на четвертом курсе еще простым преподавателем, покажи, что ты моя студентка, умка, которая попала на это место не по связям, не за красивые глаза, а потому что ты прекрасный преподаватель и профессионал своего дела. Я горжусь тобой и хочу, чтобы ничто не испортило тебе будущее, особенна одна озлобленная особа, которая спит и видит напакостить хорошему человеку. Сжимая зубы, иди дальше. Собаки лают, а караван…

Сижу словно обухом оглушенная, молча киваю, понимая,что мне просто повезло, что такой золотой человек встретился у меня на пути. Просто повезло, Джису! Мы выходим в общий зал, где спустя минут десять начинает стягиваться народ.
Сначала появляются «потерпевшие», оказывается, Чон Чонгук  начистил рожу одному из местных задир, он-то в сове время и пытался со мной фамильярничать, теперь спесь сбита. Гонору стало на порядок меньше, вот он и стоит с расквашенной физиономией, и судя по всему, у парня конкретная такая боль, потому что от сдавленных стонов и тяжелого дыхание мои волосы на теле встают дыбом.

—Сейчас ждем остальных, — заявляет проректор по воспитательной работе, Пак Ен Бин. Это мужчина далеко за пятьдесят, и я крайне плохо к нему отношусь, потому что у него специфическая репутация человека, способного на многое, чтобы продвинуться по карьерной лестнице. И надо сказать, продвижение у него получается на «ура», потому что он знает, когда нужно «подлизать», а когда «умаслить».

—Кого остальных?

—Родителей.

—Господин Пак , к чему это всеобщее наказание ? — не унимается мой ангел-хранитель.

—Не каждый день сынок мэра устраивает бои без правил, так что из этого нам нужно поиметь как можно больше выгоды. Не мне вам рассказывать о плюсах и минусах такой ситуации. Проблема с Чонгуком нам на руку.
Едкая ухмылка мозолит глаза, и я стараюсь переключиться на студента с синяком вместо лица. Но все идет крахом, все попытки успокоить свое безумное сердцебиение, все крахом…когда в кабинет заходит Чонгук. Мне даже не надо его видеть, чтобы понять, что это он. Я чувствую его приближение всеми своими внутренностями, они начинают полыхать, а я краснеть. И почему я это понимаю? Потому что жар плавно укутывает все мое тело.

—Здрасти, — Чонгук проходит вглубь и первым делом смотрит на меня, так смотрит, что все мои разумные мысли выветриваются из головы.

—Добрый день, — звучит приятный баритон, следом заходит мужчина до сорока лет, весь его вид говорит о полном контроле над ситуацией. Мой взгляд перемещается на черный костюм, под которым скрывается идеально выглаженная белая рубашка с яркими кругляшками золотых запонок. Иссиня-чёрные волосы обрамляют овальное лицо с угловатыми скулами.

Мужчина выбрит, опрятен. Нет сомнений в том, кто это, как нет сомнений в удивительной схожести между отцом и сыном. Я проглатываю ставшую комом слюну и мысленно отсчитываю до пяти. В кабинете становится душно, а еще лицо горит, словно меня жгут на костре. Это Чонгук смотрит, смотрит так, что ноги подкашиваются, а язык к небу прилипает.Хочется закричать, чтобы не смотреть, но я забываю, как говорить, теряю дар речи.

—Добрый, господин Чон , — откликается Ен Бин, меняясь в лице. Поразительно, как быстро он переобувается в воздухе. Наглая улыбочка сменяется сладостной, уступчивой. Крайне довольной.

—Так что там вам на руку, господинПак? Проблема, говорите на руку? — отец Чонгука окидывает нас всех внимательным взглядом, особенно задерживаясь на мне. Тут меня и прошивает от страха, потому что глаза его совсем как у сына, вернее, у сына, как у отца, только властнее. Холоднее, жестче. Взгляд волчий, взгляд опытного охотника, снующего за своей дичью. — госпожа Ли , мое почтение.

—Добрый-добрый.

—Ой, ну я имел в виду, что любая ошибка учит нас чему-то, и вашего сына научит, конечно.

Проректор подходит к мэру и тянет руку, но тот не спешит ее жать, смотрит только пренебрежительно-игриво, словно эта ситуация сейчас его нимало не заботит.

—Так вот, меня вызвали с важного совещания по распределению бюджета, и я приехал, как всегда, приезжаю по вашему звонку, господин Пак , но в этот раз повод уж совсем странный, не находите?

Проректор молчит и краснеет. Волнуется, да? Серьезно? Он и волнуется? Хотя с какой стати? Мне всегда было стыдно, что у нас отчество одинаковое, вот стыдно было, потому что человек наш проректор  отвратительный.Потерпевший словно язык в одно месту засунул, он словно понимает, что перед ним волк, который разгрызет шею, если надо будет. Свидетели тоже не спешат проявить свое присутствие. Чонгук вовсе смотрит только на меня, как будто я — единственное, что его заботит. Мне приходится чуть отойти назад, чтобы на первом плане была заведующая.

—Это Ким Джису , куратор группы. Понимаете, у нас случилась неприятная ситуация, ваш сын избил …

—Причина почему избил мне понятна, — взгляд снова перемещается ко мне, затем снова переходит на заведующую, — и, если вам хочется знать, при всем моем уважении к вам, я бы поступил так же. Еще и добавил бы столько, чтобы ходить не мог, не то, что есть, дышать смотреть. Девочек мальчики обижать не должны. Особенно таких маленьких девочек. Но вы и сами знаете, как бы я поступил.

Снова взгляд скользит по лицу, задерживаясь на глазах. Я тоже смотрю и на какое-то мгновение наши взгляды сталкиваются, отчего становится страшно. Всего на мгновение.

Чонгук хмыкает и складывает руки на груди.

—Ну как же? Он же пострадал, тут явно сотрясение есть… — не унимается проректор.

—А вы у нас недостаточно мужик, чтобы защитить девушку? Я вот считаю, что мужики вообще должны стоять за них скалой, а раз кто не понимает, то пусть отвечает. Мой сын мужик, и другого поведения я от него не жду. Ты там как? Сопишь в две дырки? — обращается к потерпевшему, последний подскакивает. — Ну и нормально, в чем проблема? Подорожник приложить? Или мне добавить, чтобы ты понял, как неправ.

Студент отрицательно машет головой. Проректор бледнеет.

—Он неправ, господин Пак, да? — переспрашивает Чон-старший, но звучит как абсолютное утверждение, истина в последней инстанции.

—Ну, да. Так неправ…конечно, нельзя было…

Услышав то, что нужно,Чон-старший удовлетворенно кивает, смотрит на сына впервые за весь разговор.

—Вот и славно. Я тогда поехал, помощь будет как обычно в этом месяце. Дамы, прекрасного вам дня, не берите дурного в голову, тяжелого в руки.

Я все так же стою изваянием, пока Чон-старший выходит из кабинета, а затем манит за собой пальцем сына. Чонгук, играя желваками и  идет следом, оставляя после себя напряженную атмосферу, густую.